Глава 1.

Арсений :

Преисподняя - это не огонь и не сера, вопреки всему, что люди себе воображают. Это скука, отлитое в граните вечности, и я тонул в ней, как муха в янтаре, с того самого дня, когда научился понимать, что мир отца - это клетка, отделанная золотом и обсидианом.

Мне восемнадцать. Восемнадцать лет среди тронов из костей и коридоров, где эхо повторяет твои шаги трижды, будто издеваясь: ты один, ты один, ты один. Отец обставлял эти залы как ювелир - каждый факел, каждая инкрустация должна была кричать о его власти, о богатстве, о том, что он может дать своему сыну всё. И он давал. Всё, кроме одного: воздуха, который не пахнет серой и вечностью...

Ад не горит. Это первое, что я хочу сказать всем, кто думает, будто мы живём в котле с кипящей смолой. Ад - это бесконечный бальный зал, где музыка играет так долго, что перестаёт быть музыкой и становится фоном твоего дыхания. Триста лет? Пятьсот? Я сбился со счёта, потому что здесь время не идёт - оно топчется на месте, как прислужник, забывший, куда ему было велено.

Восемнадцать по меркам смертных, но двадцатое тысячелетие по нашим часам, что то ещё, если честно. Я - Арсений, сын того самого. Нет, не «того самого» из ваших проповедей. Мой отец не рогатый монстр с вилами. Отец - высокий, красивый, с моими глазами, только без веснушек, и носит он не кожу и серу, а шёлк и усталость. Он занят. Всегда занят. Править подземным королевством - это не трон, это бесконечная бухгалтерия душ, договоров, искушений, назначений и увольнений..

- Арсений, посмотри, я привёз тебе клинок из чёрной стали, кованый в самом горниле, - он разворачивал передо мной своё очередное сокровище, и его глаза, такие же янтарные, как мои, горели той особенной гордостью, от которой мне хотелось сжаться в комок. - Никто в мире смертных не владел подобным.

Я брал клинок. Вертел его в руках. Улыбался. И думал только об одном: а что там, наверху? Как пахнет дождь? Почему люди плачут над фильмами, если в аду никто не плачет вообще?

Я был принцем тьмы...

Наследником престола, который мне не нужен. И вместо ответов я получал всё больше подарков - трон, усыпанный рубинами, пояс из кожи, снятой с какого-то древнего существа, чьё имя я даже не запомнил. Отец был занят: войны, союзы, интриги, вечность не терпит праздности. Но даже занятый, он находил время притянуть меня к себе, взъерошить мои чёрные волосы и сказать:

- Ты - самое дорогое, что у меня есть.

Я верил. И ненавидел это. Потому что «дорогое» означало «спрятанное». «Дорогое» означало «не выпущу».

- Папа, - начал я однажды, когда он подписывал какой-то эдикт, светящийся зелёным. - Я хочу наверх.

Перо замерло.

- Куда?

- На Землю. Просто посмотреть. Я уже взрослый. Я могу...

- Нет. - Слово упало, как топор. Он отложил перо, и в зале стало холоднее. - Ты принц тьмы. Ты не можешь разгуливать по миру, где тебя в любой момент могут узнать, поймать, использовать. Я не позволю. Ты понял?

Я кивнул. Соврал, глядя ему в глаза. И когда он отвернулся к своим бумагам, я уже знал: уйду. Сегодня же. Впервые в жизни сделаю то, чего хочу я, а не то, что безопасно.

Если вы думаете, что я сдался, вы не поняли ни меня, ни ада.

Сборы заняли десять минут. Я не взял ни клинка, ни золота, ни фамильных печатей. Только чёрный свитер, в котором прятались мои плечи, чёрные брюки и ботинки, слишком мягкие для шагов по его мраморным полам.

Врата нашли меня сами. Я никогда не понимал, как они работают. Они - как вода между пальцами: стоит разжать руки, и они уже не там, где ты их держал. Я закрыл глаза и шагнул...
Это был боковой портал - тот, о котором знали лишь служанки, - и я шагнул в темноту, не оглянувшись.

А потом воздух ударил мне в лицо. Настоящий. Влажный, холодный, живой.

Земля обрушилась на меня всем сразу: огнями, звуками, запахами. Я стоял на краю какого-то проспекта, и вечерний город горел вокруг меня, как я не мог себе даже вообразить. Фары, витрины, окна небоскрёбов - сотни тысяч огней, каждый - жизнь, и ни один из них не принадлежал мне. Асфальт был мокрым от недавнего дождя, и я наклонился, коснулся его пальцами. Холодный. Настоящий. Не из моей вечности.

Я засмеялся. Впервые за долгие годы - по-настоящему....

И шагнул на дорогу, потому что не знал, что машины - это опасно. Потому что в аду не было ни одной машины. Потому что я был принцем, а принцы не смотрят по сторонам.

Визг тормозов.

Меня дёрнули за локоть так резко, что я потерял равновесие - и врезался во что-то твёрдое, тёплое, живое. Чьи-то руки сомкнулись на моих плечах, удерживая. От незнакомца пахло... дождём и чем-то светлым, как первый снег на рассвете.

- Ты с ума сошёл?! - Голос был низкий, сердитый, но не злой. Я поднял голову и утонул в янтаре, глядевшем на меня сверху вниз. Русые вьющиеся волосы, светлая рубашка, лицо, будто вырезанное из утреннего света. - Ты под колёса решил?

- Я... - Я сглотнул. Веснушки на моих щеках вспыхнули, потому что он был так близко, что я чувствовал его дыхание. - Прости. Я не знал. Я не местный.

- Не местный?! - Он оглядел меня: чёрный свитер, бледное лицо, растерянные глаза. И что-то в его взгляде дрогнуло, будто он узнал. Будто увидел то, чего не должен был видеть. Он выпустил мои плечи, но не отошёл. - Кирилл.

- Что?

- Меня зовут Кирилл. А тебя?

- Арсений.

Он моргнул. Один раз, медленно, как будто его имя было моим приговором. Я видел, как в его глазах что-то сработало - расчёт, узнавание, - и как он это что-то проглотил, не показав мне. Позже я пойму: он почувствовал мою ауру. Тьму, которая у меня вместо тени. И по всем правилам он должен был уйти, исчезнуть из моей жизни, как чужая молитва...

Вместо этого он снял с себя пальто - светлое, мягкое, - и набросил мне на плечи.

- Пойдём. Согреешься. - И, помолчав, добавил, будто оправдываясь перед собой:

- Не могу же я тебя тут бросить..

Я не знал тогда, кто он. Не знал, что тепло, которое я почувствовал от его пиджака, - это не шерсть и не ткань, а то, что он отдаёт незнакомцу на улице, вопреки всем своим законам. Я знал только одно : впервые в жизни мне не было скучно.

Я пошёл за ним. И в тот вечер, глядя на его спину в свете витрин, я почему-то подумал, что убежал из ада не ради города. Убежал ради того, чтобы кто-то наконец дёрнул меня за руку и спросил, с ума ли я сошёл.

Никто в аду не спрашивал. Там все просто говорили: «Принц, будьте осторожны».

А он сказал: «Ты с ума сошёл?»

И я, наверное, влюбился в этот вопрос ещё до того, как узнал его имя...

И тут вдруг пошел снег...

Снег, которого не бывает в аду...

Я заметил его не сразу - сначала что-то холодное коснулось моей щеки, будто чей-то палец, слишком лёгкий, чтобы быть человеческим. Я поднял голову, и мир вокруг меня раскололся.

Небо - чёрное, глубокое, бездонное - рассыпалось белым. Тысячи, миллионы крошечных кристаллов падали сквозь свет фонарей, кружась, как пепел от костра, который горит где-то там, где нет ни огня, ни дыма. Я стоял посреди тротуара, в чужом пальто, слишком большом для моих плеч, и смотрел, как зима приходит ко мне впервые в жизни.

- Это... - голос сорвался. Я протянул руку, ладонью вверх, и одна снежинка - идеальная, шестиконечная, с узором, который не смог бы выковать даже лучший ювелир отца, - села мне на кожу. Растаяла через мгновение, оставив крошечную каплю. Я ахнул. - Это и есть снег.

Кирилл не ответил сразу. Я чувствовал его взгляд - тяжёлый, тёплый, как рука на затылке, - и когда я обернулся, он смотрел на меня так, будто впервые видел что-то, что стоит запомнить. Его янтарные глаза ловили отблески фонарей, и в них было столько всего, что я не мог прочитать: удивление, жалость, что-то ещё - тягучее, как мёд, и опасное, как моё имя, произнесённое вслух.

Я хлопал ресницами. Они у меня длинные, чёрные, отцовские, и когда на них садились снежинки, я моргал, и они осыпались, и я снова моргал, и снова, и не мог остановиться, потому что это было живое. Не мрамор, не обсидиан, не вечное золото подземных залов. Это таяло. Это заканчивалось. Это было смертным, и от этого я любил его больше всего, что видел за двадцать тысяч лет.

- Там, откуда ты родом, не бывает снега? - спросил Кирилл тихо.

Я опустил руку, но не убрал её. Капля на ладони уже высохла, а след остался - тонкая полоска холода, как поцелуй, который ещё не случился.

- Нет, - сказал я, и голос прозвучал странно, будто чужой. - У нас слишком тепло.

Я улыбнулся. Впервые по-настоящему - не той улыбкой, которой одаривал отца, когда он приносил мне очередное сокровище, не той, что держал на лице перед придворными, будто маску. Эта вышла сама, изнутри, тёплая, как пар от чая, которого я ещё не пробовал. И я почувствовал, как веснушки на щеках загорелись от смущения, потому что Кирилл смотрел на мою улыбку так, будто она была тем самым сокровищем, которое он искал всю жизнь.

- Пойдём, - сказал он наконец, отводя взгляд. Но я успел заметить, как дёрнулся его кадык, как он сжал челюсть. - Ты должен согреться. Ты же очень замёрз.

- Я не замёрз.

- Ты дрожишь.

И правда. Я дрожал. Не от холода - от того, что мир был слишком большим, слишком громким, слишком настоящим, и я стоял в нём, как свеча на ветру, не понимая, погасну ли я или разгорюсь сильнее.

- Я знаю одно кафе, - продолжил Кирилл, и в его голосе появилась мягкость, которой там не было минуту назад. - Там делают очень вкусный чай. С бергамотом.

- Бергамот, - повторил я. Слово было гладким на языке, чужим и приятным.

- С мятой и с лимоном.

- Чай.

- Да. Чай.

Я кивнул. Он пошёл вперёд, и я - за ним, как утопающий за рукой, брошенной с берега. Снег ложился ему на плечи, на русые кудри, на воротник светлой рубашки, и он не стряхивал его. Я тоже не стряхивал. Мне нравилось, как холод тает от моего тепла. Мне нравилось, что у меня тепло, которое что-то растапливает.

Мы шли по улице, и я всё время спотыкался, потому что смотрел не под ноги, а вверх. На огни. На витрины. На людей, которые проходили мимо, пахли по-разному, говорили громко и быстро, жили так, будто каждый их день - последний, а не первый из бесконечных. Кирилл приноравливался к моему шагу, и я видел, что он сдерживается, что обычно идёт шире, увереннее. Он делал это для меня. Уже тогда делал.

- Почему ты помог мне? - спросил я в какой-то момент, когда мы переходили улицу на зелёный свет - я узнал, что это называется «зелёный», и что красный означает «стой», и что в аду никогда не было для меня ни красного, ни зелёного, только вечный багровый сумрак.

Кирилл замер. Потом посмотрел на меня через плечо, и снег падал между нами, как белые мысли.

- Ты стоял на дороге, - сказал он. - Я не мог не помочь.

- Люди каждый день стоят на дорогах, - возразил я, хотя сам не знал, правда ли это. - Ты всем помогаешь?

Он не ответил. Отвернулся и пошёл дальше. Но я заметил, как покраснела его шея - на одну короткую секунду, перед тем как снег снова сделал её бледной. И я понял: он не всем помогает. Он помог мне. И сам не знает почему.

Кафе оказалось маленьким и тёплым, с запахом корицы и старого дерева. Кирилл толкнул дверь, и над ней звякнул колокольчик - тонко, нежно, как в храме, которых я никогда не видел, но о которых отец говорил с отвращением. Мы сели за столик у окна. За стеклом кружился снег, и я не мог оторвать от него глаз.

- Два чая с мятой и бергамотом..и...пирожное с вишней для него, - сказал Кирилл официантке, и она ушла, и мы остались вдвоём, и я понял, что впервые в жизни остался с кем-то наедине не потому, что такова была воля отца, а потому что сам захотел.

- Кто ты? - спросил я, глядя, как его пальцы барабанят по столешнице - ритм, который он, кажется, не осознавал.

- Я тебе уже сказал. Кирилл.

- Это имя. А кто ты?

Он поднял на меня глаза. Янтарные, как у меня, но светлее, чище, будто в них не было ни одной ночи, ни одного подземного рассвета. В них было что-то, чего я не мог назвать, но что чувствовал всем своим нутром: он знал. Он знал, кто я, ещё до того, как я назвал своё имя. Он узнал мою ауру - тьму, которая стелется за мной, как шлейф. Я видел это в его взгляде - тот самый момент узнавания, когда он решил не уходить.

- А это важно? - спросил он.

- Для меня - да.

- Почему?

- Потому что я хочу знать, кому обязан тем, что жив.

Он усмехнулся. Уголок его губ поднялся, и в этой усмешке было больше печали, чем веселья.

- Ты странный, - сказал он.

Кровь отхлынула от моего лица. Я вжался в спинку стула, и кафе вдруг стало слишком маленьким, слишком светлым, слишком похожим на ловушку....