Глава 5.

Кирилл :

Я смотрел, как он держит чашку - двумя руками, будто она может исчезнуть. Будто всё может исчезнуть. Я знал этот жест. Так держат единственное, что осталось. И я подумал: господи, мальчик, ты даже не представляешь, насколько ты в моей власти. И насколько я не собираюсь этой властью пользоваться.

Я не сказал ему. Конечно, не сказал. Как я мог? «Знаешь, Арсений, я видел твою ауру ещё до того, как ты шагнул под колёса. Она чёрная с золотыми трещинами - как лава под коркой, как что-то, что горит и не сгорает. Я знал, откуда ты. Я знал, чей ты. И я не доложил. Я остался.»

Это не признание. Это приговор. Ему - потому что он поймёт, что был прозрачным с первой секунды. Мне - потому что я пойму, что врал с первой секунды тоже.

Значит, молчим. Улыбаемся. Наливаем какао.

У меня был книжный. Небольшой, на углу, между кофейней и старой аптекой. Три окна, деревянные полки, запах бумаги и пыли, который я любил больше любых духов. Дела шли хорошо - может, потому что я умел подбирать книги не по обложке, а по человеку. Люди это чувствуют. Они приходят за книгой, а уходят с чем-то, что им было нужно на самом деле.

Но был один минус: я не успевал. Клиенты шли и шли, а я один - продавец, кассир, консультант и уборщик в одном лице.

И вот теперь на моём диване спал сын Дьявола. Свернулся калачиком, поджал колени, как будто занимал как можно меньше места. Как будто привык, что места ему не положено.

Я стоял в дверях и смотрел. Ресницы у него дрожали во сне. Веснушки на щеках - россыпь, как звёзды, которые кто-то рассыпал небрежно и не стал собирать. Я думал: как такое вообще возможно? Как из преисподней может выйти вот это?

Утром я предложил ему работу.

- У меня книжный, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. - Нужен помощник. Полки, касса, покупатели. Справишься?

Он замер. Ложка с кашей остановилась на полпути ко рту.

- Я? - переспросил он. - Но я... я ничего не умею.

- Научишься.

- Но я не знаю, как... как с людьми. Что говорить. Что делать.

- Арсений, - сказал я, и он вздрогнул, услышав своё имя. - Ты вчера чуть не погиб под машиной, а теперь боишься книжного магазина?

Он посмотрел на меня. В этих янтарно-карих глазах было столько всего сразу - страх, недоверие, и где-то в самой глубине, тоненькое, дрожащее, как росток в трещине асфальта, - надежда.

- А можно? - спросил он тихо.

- Можно.

И тогда он улыбнулся. Впервые. По-настоящему. Улыбка у него была как рассвет в аду - я не знаю, как это описать иначе. Что-то, чего там быть не должно, но оно есть, и от этого только ярче.

- Спасибо, - сказал он. - Я не подведу.

Я поверил. Идиот. Я поверил.

В торговом центре он сжался. Я видел, как это происходит: плечи поднялись, руки спрятались в карманы, шаг стал короче. Он шёл рядом со мной, как идут по краю пропасти - осторожно, в любую секунду готовые отшатнуться.

А люди смотрели. Девушки у витрины с бижутерией обернулись и зашептались, прикрывая рты ладонями. Я слышал всё - у меня хороший слух, профессиональный, так сказать.

«Это кто?»

«Не знаю, но посмотри на него...»

«Боже, какие глаза. И веснушки. Я умру.»

Я шёл и улыбался. Тихонько. Внутри. Мне было... приятно? Нет, слишком мелкое слово. Мне было тепло от того, что эти чужие девчонки видят то же, что вижу я. Что это не только моё. Хотя, признаться честно, хотелось, чтобы было только моё.

Арсений ничего не замечал. Он смотрел на бесконечные этажи, на стеклянные перила, на огни - и в его лице было такое растерянное, детское изумление, что у меня сжималось что-то под рёбрами. Он не понимал, что происходит. Он вообще не понимал, где он. Я взял его за локоть - осторожно, как берут птицу, которая может испугаться, - и повёл.

- Начнём с верхней одежды, - сказал я. - У тебя толстовка. На улице минус.

- Мне не холодно.

- Мне холодно смотреть.

Он не возразил. Мы зашли в первый магазин, и я начал выбирать. Светлое, конечно. Я хотел увидеть его в светло-сером, в белом, в бежевом - как будто можно вытащить его из чёрного, вычистить, выбелить. Как будто цвет может стереть то, откуда он пришёл.

Наивный.

Он выбрал чёрное. Всё чёрное. Чёрный свитер, чёрные брюки, чёрные ботинки. Я предложил кремовую куртку - он покачал головой. Серую - нет. Даже тёмно-синюю отверг, как будто синий был предательством.

- Почему всё чёрное? - спросил я, стараясь, чтобы это звучало легко.

Он пожал плечами.

- Я так привык.

Но я видел его руки. Как они гладят ткань - осторожно, почти нежно. Как будто он впервые в жизни выбирает что-то сам. Как будто чёрный - это не просто цвет, а что-то вроде кожи, которую можно носить и не бояться.

- Ладно, - сказал я. - Чёрное так чёрное.

И он улыбнулся. Опять. Коротко, искоса, как будто извиняясь за то, что улыбается. И веснушки - господи, эти веснушки - вспыхнули, как будто внутри него зажгли свет.

Я понял, что пропал. Окончательно. И что это самое опасное, что со мной случалось за все мои годы. Потому что ангел-хранитель, который привязывается к подопечному, - это не история про заботу. Это история про падение. Про то, что крылья, которые ты складываешь, чтобы не задеть его, - они уже не раскроются.

Мы ходили ещё долго. Я набирал вещи в корзину, он возражал, я настаивал, он сдавался. Нижнее бельё - он покраснел, когда я взял упаковку и просто положил в корзину, не глядя. Красный, как закат. Смущённый до корней волос.

- Я сам, - прошептал он.

- Я и не смотрю.

Он всё равно так и не расслабился до самого выхода.

На кассе он опять стоял рядом, прижавшись плечом к моему плечу - сам того не замечая. Мне это нравилось. Слишком. Мне нравилось, что он ищет меня, даже не осознавая этого. Что я для него - что-то вроде стены, о которую можно опереться. Стена - это плохо. Стена - это то, что должно быть между ним и миром, а не то, к чему он прижимается.

Но я не отстранился.

На улице шёл снег. Крупный, медленный, тяжёлый. Он ложился на плечи, на волосы, на чёрную толстовку Арсения, и не таял - застывал, как будто тоже чувствовал: этот мальчик особенный, этот мальчик не должен растворяться.

Арсений поднял лицо. Поймал ртом снежинку. И засмеялся. Впервые - по-настоящему, громко, легко, как будто в нём что-то сломалось и теперь вышло наружу.

- Снег, - сказал он. - Я никогда не видел снег.

Я смотрел на него и не знал, что сказать. Я думал: боже, ты даже не понимаешь, что ты делаешь. Ты стоишь здесь, в этом городе, в этой жизни, и смотришь в небо так, будто оно твоё. А оно не твоё. Ты - тот, за кем уже идут. Я знаю это. Я знаю, что делают с теми, кто бежит из преисподней. Но я всё равно стою здесь с тобой. И, кажется, уже не могу иначе.

Мы пошли домой. Он нёс пакеты - отказался отдать, сказал, что сам. Шёл рядом, чуть отставая, как будто боялся, что я исчезну. Я чувствовал его взгляд - на спине, на затылке. Он смотрел на меня так, как смотрят на что-то, что может закончиться.

Дома я разбирал покупки. Он стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку. Молчал. Долго.

- Кирилл, - сказал он наконец.

Я обернулся.

- Что?

Он открыл рот. Закрыл. Потом:

- Ничего. Просто... спасибо.

Я не спросил, за что. Я знал. За то, что не задаю вопросов. За то, что не выгнал. За то, что есть на свете место, где на него смотрят не как на сына Дьявола, а как на мальчика, который поймал ртом снежинку и засмеялся.

Я улыбнулся.

- Пойдём чай пить, - сказал я.

И он пошёл. И сел за стол. И взял свою чашку двумя руками.

А я смотрел на него и думал: ты не знаешь, кто я. Ты не знаешь, что я знаю, кто ты. И мы оба врём. Только по-разному.

И почему-то от этого было тепло. Слишком тепло для того, что закончится. А всё, что слишком тепло, всегда заканчивается.

Но я не собирался думать об этом сегодня.

Сегодня был снег. И был он. И этого было достаточно.