Глава 7.

От лица автора :

Преисподняя не знала тишины. Она гудела, как улей, набитый осами, - тысячами голосов, стонов, приказов, шелеста бумаг, скрипа цепей и того особого, влажного звучания, которое возникает, когда слишком много сущностей дышат в слишком тесном пространстве. Но в тронном зале было иначе. Здесь тишина была выстроена. Выточена. Отполирована до блеска, как обсидиановый пол под ногами.

Люцифер сидел на троне, откинувшись назад, и в его янтарных глазах - тех же, что у Арсения, только старше, глубже, страшнее, - плескалась скука. Вечная, как сама бездна. Он держал в руке кубок с чем-то тёмным, что не было вином, и слушал.

Дьявол сидел на троне из чёрного обсидиана, отполированного до блеска миллионами лет. Он отложил бумаги - тяжёлые, с печатями из воска и чего-то более тёмного, - и посмотрел на старшего сына....

Старший сын, Азазель, сидел перед ним. Высокий, широкоплечий, с пепельными волосами, зеленоглазый...красавец с сапфировыми серьгами в ушах...и с той же россыпью веснушек, что и у младшего, - только у Азазеля они терялись на лице, как звёзды, погасшие в облаках....

Он говорил ровно. Чётко. По-деловому. Докладывал о мятежах в третьем круге, о поставках серы, о каком-то демоне, который опять пытался поднять бунт и опять был посажен в смолу.

Дьявол слушал. Кивал. Иногда перебивал - коротко, по существу. Он умел быть правителем. Тысячелетия научили его этому лучше, чем любого из смертных королей. Но что-то скребло. Тихо, на дне сознания. Как коготь по стеклу изнутри.

- Стоп, - сказал он вдруг.

Азазель замолчал.

- Отец?

- Стоп. - Люцифер выпрямился. Кубок опустился на подлокотник. - Хватит о мятежах. Скажи мне... где Арсений?

Тишина. Такая, что стало слышно, как где-то далеко, в самом низу, кипит лава.

Азазель нахмурился. Не сильно - он умел держать лицо, - но на мгновение в его взгляде промелькнула растерянность.

- Я... не могу знать, отец. Я его не чувствую.

- Что?

Слово упало в зал, как камень в колодец. Люцифер поднялся. Медленно. Так поднимается штормовая волна перед тем, как обрушиться на берег. Он был красив - по-настоящему, пугающе красиво, той красотой, от которой хочется закрыть глаза и одновременно смотреть, смотреть, смотреть. Мужчина, которого рисовали бы на потолках соборов, если бы у художников хватило смелости. И сейчас в этом лице что-то дрогнуло.

Не гнев. Хуже.

Страх.

- Ты не чувствуешь его? - переспросил он тихо.

- Нет, отец. Аура Арсения... она как будто... стёрта. Или спрятана. Я не могу её найти.

- Не чувствуешь, - повторил Дьявол.

- Отец...

- Ты не чувствуешь его уже... сколько?....

Старший молчал. И это молчание было ответом.

Люцифер сжал подлокотник трона. Камень хрустнул под пальцами. Он любил Арсения. Больше всех. Больше старшего, больше среднего, больше самого себя - а это, для того, кто был создан из гордыни, говорило о многом.

Младший принц был его слабостью. Его светом в вечной тьме. Его... ошибкой, если быть честным, но такой ошибкой, которую он берёг, как зеницу ока...

Арсений задавал вопросы. Глупые, наивные, невозможные вопросы. «Отец, а каково это - чувствовать дождь?» «Отец, а почему люди смеются, когда им больно?» «Отец, а можно я однажды... просто посмотрю?» Он приходил каждый день - или почти каждый, - забирался на подлокотник трона, как ребёнок, и трещал без умолку. И Люцифер слушал. Всегда слушал. Потому что в этих вопросах было что-то, чего не было ни в одной из его великих битв.

Он любил Арсения больше всех. Это знали все. Младший принц - любопытный, дерзкий, нежный, вечно задающий глупые вопросы про звёзды, которых никогда не видел, - был слабым местом в короне преисподней. Но слабость эта была не уязвимостью. Это была единственная живая вещь во всём этом мёртвом величии...

- Уже несколько дней, - сказал Дьявол тихо, и голос его дрогнул на последнем слове, - он не приходил. Не спрашивал. Не трогал мои бумаги. Не смеялся.

Он обвёл взглядом зал. Придворные опустили глаза. Демоны, привыкшие к крови, вдруг нашли пол невероятно интересным.

А теперь - три дня. Три дня тишины. Он не заметил сразу. Дела, бумаги, восстания, эта бесконечная возня с адом, который, если честно, давно уже управлялся сам. Но теперь, когда Азазель сказал «я его не чувствую», пустота в груди стала осязаемой.

- Найди его, - сказал Дьявол. Голос не дрогнул. Но что-то в нём было - что-то, от чего Азазель вздрогнул. - Пожалуйста.

Пожалуйста. Слово, которое Люцифер не произносил тысячелетиями. Оно повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец.

Азазель кивнул. Молча. Развернулся и исчез в чёрном вихре - только эхо шагов осталось, да и то быстро растворилось в гуле преисподней.

Дьявол остался один. Он подошёл к окну - огромному, во всю стену, открывавшему вид на бесконечные ярусы, на реки огня, на города, построенные из костей и грехов. Красиво, если у тебя нет сердца. Он смотрел. И не видел.

- Арсений, - прошептал он. - Где ты, мальчик мой?

Ответа не было.

В это время, в другом крыле дворца, где стены были отделаны серой и железом, а свет - если это можно было назвать светом - сочился из щелей в потолке, средний сын, Игнис, сидел на подоконнике и болтал ногами. Он был длинным, тощим, с волосами цвета пепла и глазами, в которых тлело что-то вечное, как угли под слоем золы. Он курил. В аду это было бесполезно - дым не имел вкуса, лёгкие не нуждались в воздухе, - но жест был важен. Жест, ритуал, привычка.

Он слышал всё. Стены в этом дворце были тонкими - не физически, а метафизически. Игнис давно научился слушать.

- Удрал таки, - сказал он сам себе в тишине. Голос был ровный, но в уголках губ пряталась улыбка. - Наконец-то.

Он выпустил дым. Тот поплыл к потолку, серый, ленивый, и растворился в темноте.

Игнис не завидовал Арсению. Не ревновал. Он просто... понимал. Понимал, что дышать этим воздухом - воздухом, пропитанным серой, подчинением и чужими грехами, - можно только по привычке. А привычка - это смерть, растянутая во времени. Арсений не был создан для ада. Никто из них не был, если честно. Но младший - он был создан для чего-то другого. Для чего-то, что было там, наверху. Там, где дождь. Там, где смех. Там, где люди - глупые, смертные, прекрасные люди - умели чувствовать.

- Иди, малыш, - прошептал Игнис, глядя в окно. - Иди. Может, у тебя получится то, что не получилось у меня.

Он затушил окурок о подоконник. Потянулся. И вернулся к своим делам - а их было много, этих проклятых дел, вечных, как сам ад.

Азазель вернулся через десять минут. Слишком быстро. Люцифер понял это сразу - по тому, как сын появился, по тому, как стоял, по тому, как смотрел в сторону, а не в глаза.

- Говори, - сказал Дьявол.

- Отец... - Азазель сглотнул. - Говорят, Арсений пропал. Из своих покоев. Вещи пропали. Аура оборвана... никто не видел, как он уходил. Но след есть. Ведёт наверх.

Наверх.

Люцифер пошатнулся. Один шаг назад. Никто не видел этого - стены не имеют глаз, а Азазель смотрел в пол, - но это было. Дьявол пошатнулся, как смертный, как старик, как отец, который узнал, что его ребёнок ушёл в ночь, в холод, в город, полный опасностей.

Он любил Арсения больше всех. Он говорил это себе каждый день, хотя никогда не говорил вслух. И теперь эта любовь обернулась чем-то острым, что сидело под рёбрами и медленно проворачивалось.

- Наверх, - повторил он. - Он пошёл наверх. К людям.

- Похоже на то.

- Один. Без охраны. Без разрешения. Без ничего.

- Отец, я могу...

- Иди, - сказал Люцифер. - Иди и найди его. Не трогай. Просто найди. Я хочу знать, где он. Я хочу знать, что с ним. Я хочу... - Он замолчал. Закрыл глаза. Открыл. - Я хочу просто знать.

Азазель кивнул и снова исчез. Второй раз за вечер. И снова Дьявол остался один.

Он вернулся к трону. Сел. Снова взял кубок. Но не выпил. Просто держал.

- Мальчик мой, - сказал он в темноту, которая слушала его, как всегда. - Что ты наделал?

Ответа не было. Но где-то там, далеко-далеко, наверху, где шёл снег и пахло лавандой, мальчик с веснушками спал под чужим одеялом, и рядом с ним стоял на страже тот, кто не должен был.

И, может быть, именно это было ответом.

А в это время на Земле, в квартире, где пахло лавандой и тёплым хлебом, Арсений спал, и ему снилось, что он стоит на пороге чего-то огромного и светлого. Он не понимал, что это. Но это не было страшно.
Рядом, у окна, стоял Кирилл. Смотрел на снег. И слушал дыхание мальчика, как слушают единственную музыку, которая осталась в мире...

А где-то далеко, на самом дне преисподней, Дьявол отпустил ладонь от лица и посмотрел на пустой зал.

И сказал только одно слово. Имя.

Арсений....