Глава 4.

Арсений :

Я держал чашку двумя руками, потому что иначе она бы дрожала. Какао был тёплый, густой, сладкий - и от него пахло чем-то, чего я не знал ни в аду, ни в чёрных коридорах отцовского дворца. Может, домом. Может, детством, которого у меня не было.

Кирилл сидел напротив, и я делал вид, что смотрю в чашку. Не получалось. Взгляд сам поднимался, будто кто-то тянул за нитку, привязанную к моей грудине, и тянул прямо к нему.

У него были глаза цвета янтаря. Янтарь я видел один раз - отец приносил какую-то бусину, показывал, смеялся, что это застывший свет, душа, попавшая в камень и не нашедшая выхода. Я тогда не понял. Теперь понял. Янтарь - это когда свет попал в ловушку и остался там навсегда. И ресницы у Кирилла были длинные, тяжёлые, и когда он моргал, я слышал это. Не ушами - чем-то другим. Каждое движение ресниц - как взмах крыла. Я не мог отвести взгляд. Я даже не пытался. Вот в чём стыд.

Я смотрел на него и понимал, что мне конец.

И тут он сказал:

- Тебе есть куда идти?

Вопрос упал между нами, как камень в воду. Яичница, какао, роза, снег - всё это было поверхностью. А под ней - дно, и он нащупал его вслепую и спросил прямо.

Я почувствовал, как горло сжалось. Как сжалось всё внутри - потому что я знал ответ. Я знал его правдивый ответ. Мне некуда идти. Мне нельзя обратно. Если я вернусь - отец узнает, что я сбежал, и тогда неважно, где я, неважно, кто рядом. Он найдёт. Он всегда находит. У него длинные руки, и они дотягиваются до всех миров - в этом весь смысл преисподней: она не границы, она артерии.

Но я не мог сказать «нет» так честно. Потому что честное «нет» тянет за собой следующий вопрос: а где ты жил раньше? А почему ушёл? А кто ты такой, мальчик, ночующий на чужих диванах с облупившимся лаком на ногтях?

Значит, врать. Я вдруг понял, что буду врать ему всю жизнь. Что это будет первая ложь из тысячи.

Как странно - мне было не страшно врать. Мне было страшно, что он поймёт.

- Нет, - сказал я. - Не особо есть.

Голос вышел ровнее, чем я ожидал. Я даже удивился. Словно внутри меня был кто-то старше и спокойнее, кто-то, кто умел лгать так, чтобы это было похоже на правду - а ведь похоже, и было правдой наполовину.

Кирилл не сказал ничего. Он налил себе ещё. Я смотрел на его руки - на пальцы, на то, как они держат чайник. Простые руки. Нежные. Я не знал, что бывают такие. У меня в аду все руки были либо в огне, либо в цепях, либо в крови. А тут - просто рука, просто чайник, просто утро.

- Ты где-нибудь учишься? - спросил он. - Может, работаешь?

Я замер.

Учиться. Работать. Эти слова были для меня как камни на дне чужого океана - я знал их форму, но не понимал, зачем они. То есть понимал - люди так делают. Люди ходят в какие-то школы, где им объясняют, почему небо голубое и откуда взялся мир. Люди потом где-то работают, чтобы покупать еду и платить за комнату, в которой спят. Я знал это из книг. Я читал книги - тайком, ночами, на нижних уровнях, где свет тусклый и никто не проверяет. Я читал людей, как будто это были чужие миры, и не думал, что когда-нибудь окажусь внутри одного из них.

- Ну... вообще нет, - сказал я.

Как это прозвучало? Глупо? Жалко? Я не знал. Я вцепился в чашку - двумя руками, опять, - и почувствовал, как щёки горят. Наверное, я опять покраснел. Я всегда краснею, когда не знаю, куда деться. И это, наверное, единственное, что во мне не от отца: отец краснеть не умеет. Отец вообще, кажется, ничего не чувствует, кроме презрения. А я чувствую всё сразу, и от этого мне хочется провалиться.

Кирилл не смеялся. Вот что было удивительно. Он не смеялся, не поднимал брови, не смотрел как на дурного. Он просто смотрел - и в этом взгляде было столько бездонного, тёплого, что я чуть не сказал ему всё. Прямо сейчас. Что я сын Дьявола, что я сбежал, что у меня нет ничего и никого, кроме сумки, в которой лежит одна футболка, старая книга и этот самый паспорт, который я сделал, чтобы не потеряться в городе, который больше ада.

Но я молчал. И он молчал.

А потом спросил:

- Ну, паспорт-то хотя бы у тебя есть?

И тут я растерялся по-настоящему. Не из-за вопроса - из-за того, что вдруг понял: если он спросил про паспорт, значит, он уже думает дальше. Значит, он уже прикидывает, где я могу спать, чем могу заниматься, как жить. Значит, он уже вплетает меня в свою жизнь, как будто это что-то само собой разумеющееся. И от этого у меня внутри стало горячо и тесно.

Паспорт.

Я собирал сумку в спешке, ночью, пока все спали. Я не знал, куда иду. Я просто знал: если не уйду сейчас, не уйду никогда. И в этой спешке я почему-то остановился. У отца были все бумаги мира - он коллекционировал чужие жизни, чужие имена, чужие документы. Ангелы и люди не знают, но у Дьявола есть картотека. Целые шкафы. Люди исчезают, прибывают, меняют имена, а он - хранит.

Я взял себе паспорт. Один раз, в одну ночь, я пробрался туда, где лежат судьбы, и выбрал себе судьбу. Настоящую. С именем, с датой, с городом. Я не знал тогда, зачем. Может, чтобы не потеряться. Может, чтобы иметь хоть что-то, что говорит: ты существуешь. Вот ты, вот имя, вот ты человек.

А может, я взял его, потому что где-то в глубине уже знал: однажды кто-то спросит. Однажды я буду сидеть на чужой кухне, пить какао и ждать, когда меня спросят - а кто ты, собственно, такой? - и мне нужно будет что-то показать. Что-то, что можно положить на стол, как доказательство того, что я имею право быть здесь.

Я встал. Подошёл к своей сумке - она лежала на полу у двери, грязная, тёмная, с одним оторванным ремешком. Я знал, что она выглядит жалко. Люди, наверное, так не ходят. Но она была моя. Я расстегнул её, сунул руку внутрь, под футболку, и вытащил сложенную вдвое книжицу.

Я положил её на стол перед Кириллом. Не отдал - положил. Как кладут карту на стол. Как кладут доказательство.

Он взял. Раскрыл. Я смотрел, как его глаза движутся по строчкам. Как палец прошёл по буквам. Как губы чуть шевельнулись - беззвучно.

- Арсений, - сказал он вслух. И это было странно. Моё имя, произнесённое его голосом. Я слышал его тысячи раз. Но не так. Никто никогда не произносил его так - тихо, тепло, не приказывая и не проклиная. Как будто имя - это что-то, что можно держать в руках. Что-то, что можно гладить.

- Да, - сказал я. - Арсений.

Он посмотрел на меня. Потом снова в паспорт. Потом опять на меня - и что-то в его лице изменилось. Не сильно. Тонко. Как будто он что-то сопоставил, что-то сложил и на секунду увидел целую картинку, которую я не хотел показывать. Но он не сказал. Он просто закрыл паспорт и вернул его мне - аккуратно, двумя пальцами, как возвращают чужие тайны.

- Хорошее имя, - сказал он. - Тебе идёт.

Я не знал, что на это ответить. Я стоял посреди его кухни, с паспортом в руке, с облупившимся лаком на ногтях, с розой на столе и с чем-то внутри, чему я не знал названия. И в этот момент я понял, что останусь. Что не уйду. Что даже если он прогонит меня - я не уйду. Что я, наверное, уже не могу уйти.

Кто-то в аду сказал бы мне: это слабость.

Но у меня в груди было тепло. И я не помню, чтобы в аду кому-то было тепло.

Я сел обратно. Взял чашку. Отпил.

- Спасибо, - сказал я. Тихо.

- За что?

- За какао.

Он улыбнулся. Углом рта. Сначала одним. И это было хуже розы. Хуже снега. Хуже всего, что со мной случалось.

- Ты, - сказал он, - странный. И тут же: - Ты у меня поживёшь. Пока не разберёшься.

Я посмотрел на него. Прямо. Долго. Я знал, что это опасно. Что если он узнает - а он узнает, рано или поздно, такие вещи всплывают, как тела, - всё сгорит. Этот стол. Эта чашка. Эта роза. Этот снег за окном. Но я всё равно кивнул.

- Хорошо, - сказал я.

И отпил ещё. Какао был сладкий. Я думал, что никогда в жизни не пробовал ничего слаще.

И я не знал, что ложь уже начала врастать мне под кожу - тихо, медленно, как роза врастает в трещину в камне, как что-то, что не собирается отпускать.

Кирилл посмотрел в окно. Снег всё шёл. Он сказал :

- Надо тебе купить нормальную одежду. И, наверное, что-нибудь ещё. У тебя же ничего нет...

- Есть, - сказал я и посмотрел на него. - Теперь есть.