игнор.

Слухи разлетелись по школе № 42 за считанные часы. Коридоры шептались, за спиной шипели: «Кульгавая с этой синей ромашкой мутит?», «Серьёзно? Наша Соня — и с этой неженкой?». Для школы Кульгавая всегда была нерушимой скалой: дерзкая, гордая, жесткая, опасная. Девчонка, которая ломает других и никому не подчиняется. А тут — кофе на рассвете, тихий смех и прогулки с новенькой, которая слово «б***ь» с трудом выговаривает.
Репутация и статус, которые Софья выстраивала годами, трещали по швам. Но сильнее всего Кульгавую накрыл другой, куда более дикий и парализующий страх.
Она до смерти испугалась Киру.
Потому что Софья была грозной, прокуренной, привыкшей к дракам и грязи. А Кира... Кира была нежной, чистой, светлой. И рядом с ней Софья ощущала себя монстром, который рано или поздно просто растопчет эту невинность. Софья видела, как Кира смотрит на неё — с открытой, пугающей доверительностью. И от этого у Кульгавой сводило челюсти от паники.
Решение пришло само — включить полный игнор. Отрезать. Спрятаться за привычной маской.
Для Киры начался настоящий ад.
Софья перестала отвечать на сообщения. На переулках проходила мимо, смотрит сквозь Киру, будто той вообще не существует. В классе Софья снова разваливалась на последней парте с Мафтуной и Виолеттой, жестко ржала над их шутками и демонстративно отворачивалась, когда Кира пыталась встретиться с ней взглядом.
Кира не понимала, за что. «Мы же только что пили кофе... Она же держала меня за плечо... За что она так со мной?!»
При этом забота Софьи никуда не делась — она просто стала еще более изощрённой и тайной. Когда в коридоре какой-то десятиклассник случайно больно задел Киру плечом, Софья через пять минут «совершенно случайно» зажала его у лестницы и так доходчиво объяснила правила etiquette, что тот парень весь день ходил бледный. Когда у Киры из куртки выпал проездной, Кульгавая незаметно подняла его и подкинула прямо на её парту, пока никто не видел.
Но эта холодная дистанция ломала Киру изнутри.
На перемене после четвертого урока Кира не выдержала. Слёзы, которые она сдерживала всё утро, подступили к горлу. Она выскочила из кабинета и заперлась в женском туалете.
Уткнувшись лицом в рукав своего синего худи, Кира тихо, бесшумно зарыдала. Плечи дрожали, в груди жгло от несправедливости и боли.
Дверь кабинки тихо скрипнула, и послышались шаги.
— Кира? Ты тут? — раздался обеспокоенный голос Оеланы.
Кира быстро вытерла глаза, но скрыть всхлип не успела. Оелана подошла к раковинам, опёрлась о кафель и тихо сказала:
— Выходи, Кир. Тут никого нет.
Кира открыла дверцу. Вид у неё был разбитый: красные глаза, растрепанные русые волосы, закусанные до крови губы.
— Оел... я не понимаю, — прошептала Кира, опёршись о раковину и глядя на свое отражение. — Я вообще ничего не понимаю. Что я сделала не так? Мы ведь нормально общались! А теперь она смотрит на меня как на пустое место...
Оелана вздохнула, достала из сумочки сухие салфетки и протянула подруге.
— Ты ничего не сделала не так, Кира. Дело вообще не в тебе.
— А в чём?! В слухах этих грёбаных?!
— И в них тоже, — спокойно ответила Оелана. — Софья привыкла быть для всех авторитетом. Гордая, независимая, злая Кульгавая. А сейчас все вокруг улюлюкают. Но главное даже не это... Кир, ты на себя со стороны смотрела? Ты же нежная, аккуратная, настоящая. Ты для неё — как хрустальная ваза.
— Какая ещё ваза?! — всхлипнула Кира.
— Такая! — настойчиво перебила Макарова. — Софья всю жизнь жила в дерьме и агрессии. Кадетка, драки, эта её тусовка. Она привыкла ломать. А тебя ломать она не хочет. Она тебя боится, Селезнёва! Боится, что осквернит тебя своей этой «крутизной» и затянет в своё болото. Вот и включила дуру, думает, что так тебя защищает.
Кира замерла, вытирая салфеткой слезы. Слова Оеланы больно отозвались где-то в глубине души.
— И что мне делать? — тихо спросила Кира. — Просто смотреть, как она делает вид, что мы чужие?
— А вот это уже тебе решать, — Оелана сжала её плечо. — Смириться и отойти... или доказать этой гордой дуре, что ты не хрустальная и сломать тебя не так-то просто.