Это не так!

Кира бежала по темным улицам, не разбирая дороги. Холодный ночной воздух обжигал легкие, но внутренний пожар это не тушило. Забежав к себе в комнату, она сбросила обувь, упала на кровать прямо в одежде и зарылась лицом в подушку.
Слёзы текли не останавливаясь — от бессилия, от злости и от дикого, панического страха. Кира тихо скулила в подушку, вытирая лицо дрожащими руками. Но больше всего её пугало даже не то, как грубо Софья ответила на балконе. Её пугало другое: Кульгавая зацепила её. Киру дрожью пробирало от одного воспоминания о том, как Софья стояла рядом, как от неё пахло табаком и парфюмом, и как в её тёмных глазах на секунду мелькнуло что-то... другое.
«Нет, нет, нет, бред! Я не могу думать о девчонке! Это неправильно, это дико, я не из этих!» — мысленно орала сама на себя Кира, сжимая одеяло. Сам факт того, что её тянет к другой девушке — да ещё и к той, которая ломает её каждый день, — приводил её в ужас.
Следующая неделя превратилась в абсолютный сюрреализм и хаос.
С одной стороны, Софья продолжала вести себя как последняя дрянь. На уроках она могла громко фыркнуть, когда Кира отвечала, или ядовито пошутить про её «правильность» перед всей бандой. Мафтуна и Владлина, чувствуя подвох, всё равно поддакивали, а Софья подливала масла в огонь.
Но с другой стороны... происходили вещи, от которых у Киры ехала крыша.
Во вторник, когда Кира с трудом тащила тяжелую дверь на входе в школу, идущая впереди Софья, даже не обернувшись, придержала створку рукой и стояла так, пока Кира не прошла. Без единого слова, с каменным лицом.
В среду Кира открыла свой рюкзак на перемене и замлела: прямо сверху лежала её любимая пористая шоколадка. Без записки, без всего. Кира точно помнила, что проговорилась Оелане про эту шоколадку на прошлой неделе... а Софья тогда стояла неподалеку.
В четверг, когда Кира случайно выронила ключи в коридоре, Кульгавая шла мимо, наступила на них носком кроссовка, подпихнула ближе к Кире и процедила: «Растяпа», — но глаза у неё в этот момент были не злыми.
Кира находилась в полном, абсолютном замешательстве. Мозг закипал. Эта двойственность — то яд и задирания, то молчаливая, едва уловимая забота — выбивала почву из-под ног.
В субботу Кира не выдержала и позвала Оелану гулять в парк. Осень уже вовсю вступала в свои права, сухие листья хрустели под ногами.
— Я больше не могу, Оел... — выдохнула Кира, утыкаясь носом в воротник синего худи, который она снова надела. — Я с ума сгущусь. Она меня изводит. На людях — дрянь дрянью, а потом... то шоколадка, то дверь придержит, то смотрит так, будто... не знаю!
Оелана молча слушала, сунув руки в карманы. Она выждала паузу, посмотрела на взволнованную подругу и спокойно качнула головой:
— Кир. У вас не просто терки. У вас ненависть со страстью перемешана. Вы друг друга изводите, потому что между вами искры с первого дня летают. Софья на тебя запала, просто признать это боится, вот и ядом плюется. Да и ты...
— Что «я»?! — вспыхнула Кира, останавливаясь как вкопанная. Голос её сорвался на фальцет, а глаза округлились от паники. — Ты о чем вообще?! Какая страсть, Макарова?! Ты сдурела?!
— А ты сама себе не ври, — мягко, но прямо ответила Оелана. — Тебя задевает не то, что она тебя обижает. Тебя задевает то, что это делает именно она.
— Это не так! — почти крикнула Кира, задыхаясь от нахлынувшего страха. — Я не... я не люблю девушек! Это мерзко, это неправильно, я не такая! Я вообще боюсь даже думать об этом, понимаешь?! Перестань говорить этот бред!
Оелана лишь грустно вздохнула и обняла подругу за дрожащие плечи:
— Ладно, тише... Извини. Забудь. Но себе-то ты всё равно не соврешь, Кира.
Кира стояла посередине паркового переулка, уткнувшись лбом в плечо Оеланы, и кусала губы до крови. Внутри всё вопило от страха перед собственными чувствами, которые она больше не могла контролировать.