Часть 9

На выходе из пансионата Марку опять на глаза попалась картина под названием «Символика обезглавливания». Было в ней что-то необыкновенно хищное и отвратительное, тьма, которая могла напугать каждого взрослого, не то, что ребенка, но Марк не боялся. Обычно картину завешивали, старыми тряпками, но не сейчас. На ней была изображена Красивая молодая девушка со светлыми волосами и прекрасной фигурой, пышной грудью античных форм, однако отсутствие изъянов, давало понять, что девушка нереальна, это образ, созданный художником, но для чего? На груди расцветала прекрасная розовая орхидея, с неё стекали капли, и казалось, что цветок все ещё в джунглях, окруженный девственными лесами, казалось, что к нему вот-вот подлетит колибри, чтобы утолить свою жажду. Но эти образы рисовало лишь воображение, а в действительности цветок был запятнан кровью, его стебель и побеги разрывали тело молодой женщины, из глаз которой текли слезы, попадая в слегка раздвинутые губы. Цветок на картине имел свое имя, позже Марк узнал, что воспитательница Кауфман называла его Бродягой.
На главной площади снова стал накрапывать небольшой дождик. Вблизи театр выглядел не притягательно. Здание было старым, пожелтевшим, штукатурка на нем сильно потрескалась, но все еще держалась, отпадая лишь в некоторых, особых местах. Внутри было темно. Просторный холл вмешал себя много довоенной мебели в белых чехлах, старых свертков ткани. Здесь пахло плесенью и было очень холодно.
-Все это стоит здесь с предыдущих спектаклей, мы так замотались, что замотались, что никак не успеваем разобрать этот завал.-Пояснила Зеребренка.
Она подошла к чему-то большому стоявшему в грязном мебельном чехле, который быстрым движением руки девушка сбросила на пол, в воздух поднялся столб пыли. Под чехлом оказался старый платяной шкаф.
-Здесь мы храним старые, более ненужные костюмы, этот комод – пылесборник, который приманивает к себе всю моль, и не дает ей попортить ничего более ценного.
Марк подошел и заглянул внутрь, но вместо пестрых тряпок и пожелтевших простыней увидел внутри стайку белых голубей. От удивления он захлопнул дверцу, потом огляделся по сторонам. Стены украшали орлы с югославских гербов. Лестница, ведущая к входам в партер, была только что отреставрирована, от нее сильно пахло свежим, нанесенным лаком. Театр как будто находился в каком то сумбурном, происходящем, то тут, то там ремонте.
Из люстр на потолке были вывернуты лампочки, а пол второго этажа покрывал слой полиэтилена, на котором скапливалась вода, попадавшая в здание через протекающую крышу. Зрительный зал казался небольшим, он по кругу обтекал сцену, находящуюся на возвышенности. Сцена была украшена тремя проволочными железными кубами, обмотанными гирляндой, и черным тюлем, небрежно набросанным то тут, то там.
На краях помоста сидели люди. Первой Марк стал разглядывать пожилую женщину, представленную ему хозяйкой театра. Она была тощей с лицом здорового цвета, землистыми губами, уродливой родинкой около носа и тяжелыми восточными серьгами, одетая в длинную рубашку серого цвета и желтые шелковые штаны. Седые волосы и белки глаз тоже были слегка желтоватыми. От женщины пахло табачным дымом. Увидев Марка, она добродушно протянула ему свою высохшую, покрытую старческой гречкой, и украшенную множеством антикварных колец руку.
Подле пожилой женщины дремал старичок с пушистой бородой и изрезанным морщинами лицом. Когда он очнулся, Марк увидел его поблекнувшие глаза, да и сам он был почти прозрачный, такой высохший и маленький, закутанный в теплые свитера в руках он держал истрепанную книгу Олдоса Хаксли, в которой вместо закладки лежал палец.
Хозяйку театра звали Мавет, в прошлом она выступала в кабаре с незамысловатыми песенками, гастролировала по Европе от Бурно до Юрмалы. Но потом, немного постарев решила заняться театром. Зеребренка говорила, что для человека своей профессии хозяйка имеет просто удивительно глубокие познания в искусстве и культуре, она сама писала все сценарии, мастерила декорации, иногда даже неумело, садясь за старое советское пианино "Ленинград", пыталась играть музыку. Мавет была довольно изысканной женщиной, она любила дорогие украшение, которые умело смешивала со всякой бижутерией, нисколько не удешевляя при этом своего вида. Жила она на театральном чердаке, со вкусом перестроенном в просторную и светлую комнату, со множеством дубовых шкафчиков и зеркал.
Старик, верно, прислуживающий хозяйке, был завхозом и сторожем. Со своими обязанностями он справлялся плохо, по большей степени потому, что засыпал при любой удобной для этого возможности.
Марка посадили в зрительном зале. Когда появились другие актеры началась репетиция. Ставили Царя Эдипа. Мавет, с роскошным тюрбаном на голове играла Иокасту, Зеребренка в мужском костюме была фивским глашатаем, а в Царя Эдипа перевоплотился приземистый, пузатый мужичек. Актеры играли очень раскрепощёно и в некоторых местах даже откровенно. Искушенный зритель мог бы забыть, что он находится в провинциальном театре. Даже Марку удалось уловить большой талант постановщика. Хозяйка театра хоть и была стара и некрасива, однако нельзя было отрицать ее притягательность, особенно когда она в платье, расшитом цветами, с пышными крыльями за спиной выходила на сцену, чтобы произнести свои последний монолог.
В театре предусмотрели небольшую площадку для оркестра, однако его уже много лет не могли набрать. И использовали вместо него старенький компьютер, с колонками, однако это никак не могло заменить живой музыки.
Репетиция была долгой, каждую плохо удавшуюся сцену, переигрывали по нескольку раз, и так продолжалось до тех пор, пока актеры не оказались полностью истощенными, и хозяйке пришлось отпустить всех по домам.
Когда все уже разошлись Зеребренка и Марк помогли престарелому сторожу разложить реквизит по сундукам. Мавет их нагнала в дверях. Она подарила два билета на свою моно пьесу, в следующий четверг, а потом, оттащив Марка в сторону сказала, что знает о его ситуации, и хочет дать ценный совет, потому что тоже росла без родителей, но все же достигла своей личной маленькой победы. Хоть ее успех и не сравним с успехом многих других людей она действительно счастлива.
Однако Марк отказался. Он воспринял ее как еще одну тщеславную тетку, которая лезет не в свои дела, пытаясь помочь лишь для того, чтобы было кого жалеть, ведь, таким как она нравиться испытывать жалость, и нравится, когда окружающие, видя страдания, признают ее истинным добродетелем.
На обратном пути были сумерки, в небе вспыхивали еще тусклые, редкие звезды. Стволы деревьев окутал туман. Зеребренка по пути рассказывала что-то про свою подругу, но Марк не слушал рассказа. Всю дорогу он судорожно оглядывался по сторонам, потому что его никак не покидало ощущение, будто кто-то следит за ним из глубин темного леса.  Как же ужасно было постоянно ощущать взгляд на своей спине, вслушиваться в лес, ожидая, что вот-вот должен раздаться хруст какой-нибудь сухой ветки под ногой преследователя. Но все было тихо. Сторож в темноте открыл ворота пансионата и пустил вечерних путников внутрь. Однако почувствовать себя в безопасности Марк смог, только когда услышал лязганья ключа в замке, означающее, что проход закрыт.