8. Верни мою жизнь!

От лица Лили:

Горячая вода была настоящим блаженством. Я стояла под тугими струями в обшарпанной душевой кабине мотеля, зажмурившись, и чувствовала, как ледяной весенний оцепенение медленно покидает мои мышцы. Пар заполнял тесную комнатку, смывая со стоп дорожную грязь, а вместе с ней - и остатки того парализующего ужаса, что сковал меня на блокпосту.

Выйдя из ванной, я аккуратно развесила мокрый светлый плащ на старый, ритмично пощелкивающий радиатор отопления. Рядом на линолеум поставила туфли со сломанным каблуком.

Оставшись в одном нижнем белье, я почувствовала себя беззащитной, но тело требовало горизонтального положения. Я забралась на огромную кровать, завернулась в тяжелое бордовое шерстяное одеяло, укрывшись им до самого подбородка, и уставилась в серый потолок.

Кожаный рюкзак я положила прямо на подушку, собственнически прижав его локтем. Внутри него лежала вся моя жизнь - оригиналы документов и карты, которые я успела спасти из сейфа тёти Виктории.

Я собиралась дождаться возвращения этого жуткого мужчины, назвавшегося Коулом Кларком. Мой желудок сводило от голода, а во рту всё еще оставался приторно-сладкий вкус чая, которым он силой приводил меня в чувство на обочине. Я хотела дождаться еды, но изнуренный ночным побегом организм и остатки психотропной химии в крови сделали свое дело. Веки налились свинцом, и я провалилась в темноту.

Мне снился сон. Ужасный, тягучий, реалистичный. Я снова бежала по бесконечному, залитому стерильным белым светом коридору частной психиатрической клиники. Позади меня раздавался размеренный, тяжелый стук подкованных сапог санитаров. Я пыталась кричать, но из горла вылетал лишь беззвучный хребет. Вдруг стены коридора начали сужаться, превращаясь в обшарпанные бежевые обои номера мотеля, а шаги преследователей стали громче, ближе...

Я резко распахнула глаза, судорожно втянув ртом холодный воздух. Сердце колотилось в горле. Сон разбился на осколки, но реальность, в которую я вернулась, оказалась еще страшнее.

В комнате стоял полумрак. На покосившемся деревянном столе у окна лежал бумажный пакет, от которого шел умопомрачительный запах яичницы и жареного бекона.

Джеймс Блэквуд - мужчина, которого полиция обвиняла в жестоком убийстве, - вернулся. Но он не ел. Он сидел на самом краю моей кровати. Его широкие плечи были напряжены, а в больших, мозолистых руках он держал развернутые листы бумаги. Мой рюкзак лежал рядом, расстегнутый. Из его недр бесцеремонно вытащили плотный белый конверт с тисненым логотипом юридической фирмы. Он читал мои документы. Мои независимые токсикологические экспертизы. Мое завещание.

Весь мой страх в одну секунду испарился, уступив место бешеной, неконтролируемой ярости. Это была последняя черта.

- Отдай! Отдай сейчас же, ублюдок! - закричала я, сорвав голос на сиплый фальцет.

Я подскочила на кровати, наплевав на то, что осталась в одном белье, сбросила тяжелое одеяло и безумной кошкой кинулась прямо на него. Пальцы со скрюченными ногтями целились ему в лицо, я хотела вырвать свои бумаги, вернуть контроль над своей тайной.

Но Джеймс отреагировал с пугающей, молниеносной быстротой. Он резко встал на ноги, делая шаг назад, и одним слитным движением поднял свою длинную правую руку с зажатыми документами высоко вверх. При моем миниатюрном росте дотянуться туда было абсолютно невозможно.

Я врезалась в его широкую, твердую как каменная стена грудь. Мои кулаки бессильно заколотили по его темной кофте, но он даже не шелохнулся. Его левая рука мертвой хваткой перехватила мои запястья, без труда фиксируя их на уровне моей груди. Его пальцы были горячими и безжалостными.

- Успокойся, Лили! - рявкнул он, и от звука моего настоящего имени я на секунду замерла. Его серые глаза сверху вниз жгли меня холодным, пронзительным светом. - Перестань махать руками. Ты не в притоне. Я не собираюсь забирать твои миллионы.

- Ты вор! Ты залез в мои вещи! - тяжело дыша, прошипела я, безуспешно пытаясь вырвать руки из его стального захвата. - Ты такой же, как они! Ты сдашь меня тёте за вознаграждение!

- Если бы я хотел тебя сдать, я бы высадил тебя еще на полицейском блокпосту, - его голос внезапно растерял всю былую грубость, став тихим, ровным и пугающе авторитетным. - Но я судебно-медицинский эксперт. Я умею читать лабораторные бланки. И то, что я сейчас вижу в этих бумагах, не имеет никакого отношения к наркомании или безумию. Расскажи мне всё. Расскажи правду, Лили Синклер. Кто и зачем накачивает тебя нейролептиками в убойных дозах?

Я замерла, глядя в его жесткое, изможденное лицо. В его интонациях больше не было цинизма или брезгливости, с которой он разговаривал со мной в пикапе. Мой слух уловил в его тембре чистый, глубокий профессиональный интерес и... что-то похожее на глухую, скрытую злость на тех, кто подписал эти медицинские карты. Он действительно понимал эти цифры. Он верил мне. Впервые за последние три месяца кошмара мне кто-то поверил.

Силы покинули меня мгновенно. Напряжение, державшее меня всю ночь, рухнуло. Мои плечи опустились, и я едва не осела на грязный ковролин, если бы Коул осторожно не придержал меня за талию, помогая сесть обратно на край кровати. Он аккуратно опустил руку, но документы не отдал, продолжая держать их перед собой.

Я обхватила себя руками за плечи, прячась от сквозняка и его взгляда, и заговорила. Слова лились из меня рваным, безумным потоком. Я рассказала ему всё: про автокатастрофу, в которой год назад погибли мои родители, про огромное состояние и трастовый фонд строительной империи, который должен был полностью перейти под мой контроль в день моего двадцатичетырехлетия. Рассказала о тёте Виктории, которая не захотела терять власть над миллионами.

- Она наняла продажных врачей, Коул... То есть Джеймс, - я запнулась, путаясь в его именах. - Три месяца. Три месяца она подсыпала мне эту дрянь в утренний кофе. Сначала у меня просто кружилась голова. Потом начались слуховые галлюцинации. Я видела то, чего нет. Мой разум размывался, я забывала слова... Она заставила всех поверить, что я сошла с ума от горя после смерти родителей. Суд по недееспособности назначен на следующую неделю. Вчера вечером я случайно подслушала её разговор с адвокатом и поняла, что за мной уже едут санитары. Они хотели запереть меня в частной клинике навсегда. Я... я дождалась, пока Виктория уснет, взломала её сейф, забрала результаты тайной независимой экспертизы, которую успела сделать сама, документы на траст и сбежала.

Я замолчала, судорожно вздохнув и уткнувшись взглядом в свои босые пальцы. В комнате воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как пощелкивает радиатор под окном. Я ждала, что он рассмеется. Скажет, что это бред сумасшедшей.

Но Джеймс молчал. Я несмело подняла голову и посмотрела на него.

Мужчина стоял неподвижно, его челюсти были плотно сжаты, а на лбу обозначилась глубокая, гневная складка. Он смотрел на листы экспертизы в своих руках с такой яростью, словно держал в пальцах смертный приговор. Его серые глаза потемнели, став похожими на грозовое небо.

Он медленно опустил бумаги на стол, рядом с пахнущим завтраком пакетом, и перевел взгляд на меня. В его глазах я больше не увидела прежней ледяной отстраненности. В них отчетливо читалось глубокое, искреннее сочувствие. Это была солидарность человека, который сам познал, каково это - быть преданным и загнанным в угол теми, кому доверял.

- Твоя тётя - редкостная тварь, Лили, - тихо, но с пугающей отчетливостью произнес он. - Галоперидол в таких дозировках без показаний - это не просто попытка сделать тебя недееспособной. Это медленное, умышленное убийство личности. Чистое преступление против человеческой анатомии.

Он сделал шаг ближе к кровати и протянул мне бумажный пакет, от которого всё еще шёл пар.

- Ешь, - уже мягче добавил Коул. - Твоему организму нужны калории, чтобы расщепить остатки токсинов. Мы переждем здесь до темноты. Теперь у нас обоих слишком веские причины добраться до этой чертовой границы живыми.