Обыкновенное чудо

— Генри, поймай Нила! — смеясь и запыхавшись, пыталась догнать мальчика Белль. Её голос звенел в высоких сводах прихожей особняка, смешиваясь с топотом маленьких босых ног по паркету.

 Воздух в доме был густым и тёплым после уличного мороза, пропитанным запахом остывшего кофе, яблочного пирога, детского шампуня и все того же сладковатого, волшебного шлейфа. В этот момент тяжёлая дубовая дверь со скрипом отворилась, впустив порцию морозного воздуха и двух женщин. 

Нил, услышав скрип, тут же изменил траекторию. С весёлым криком он помчался к входу, его маленькие рожки, отливавшие тёплым деревом, едва не задели резную ручку зонта в медной подставке. Он буквально взлетел на руки к Эмме, упёршись коленками ей в живот. Эмма инстинктивно приняла его вес, почувствовав знакомую тяжесть. Она вовремя успела отступить на шаг от Реджины, чтобы мальчик не задел Реджину рожками. Под потолком, словно забытый воздушный шарик, плавно остановился Генри. Белль замерла, поправляя сбившиеся очки. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Белль и довольным сопением Нила на руках у Эммы. 

— Веселитесь? — раздался голос Реджины. Он прозвучал нарочито ровно, с той самой, фирменной ледяной интонацией, от которой когда-то стыла кровь в жилах. От этого тона замерла даже Белль, а Генри под потолком сделал неловкое движение, будто пытаясь вжаться в лепнину. Лишь одна Эмма, прижимая к себе брата, не смутилась. Уголки её губ дрогнули, а затем растянулись в мягкую, понимающую улыбку. Она опустила лицо и губами коснулась макушки Нила, чувствуя под губами мягкие детские волосы и гладкую, прохладную поверхность маленького рожка. 

— Безобразничают, — поправила она тихо, глядя поверх головы брата прямо на Реджину. И в её голосе не было ни вызова, ни страха, лишь тёплая, усталая ирония, которая, казалось, растопила лёд в карих глазах Миллс на целую градус. — Мне наказать их? — усмехнулась Эмма, на секунду представив себя королевским рыцарем в доспехах, сражающимся с летающим наследником и оленеподобным принцем. 

Реджина выдохнула, долгий, шумный выдох, в котором растворилась остаточная стужа с улицы. Её пальцы в тонких кожаных перчатках расстегнули пуговицы бежевого пальто с привычной, отточенной грацией. Она сняла его, и тяжёлая ткань с шуршанием скользнула с её плеч, выпустив в воздух прихожей холодный шлейф мороза и тонкие нотки её духов. Пальто обрело своё место на резной вешалке из тёмного дерева.. Жест был ритуальным, возвращающим порядок в её владения. 

— Полагаю, сегодня мы их пощадим, — коварно улыбнулась Миллс, принимая Нила с рук Эммы. Её движения были плавными и уверенными, будто она принимала не ёрзающего ребёнка с рогами, а драгоценный сосуд, который нив коем случае нельзя разбить. Это позволило Эмме наконец освободиться от объятий брата и снять своё, а точнее чужое пальто, которое пахло теперь улицей, ветром и Реджиной. — Не скучали? — буднично спросила Миллс, и только в этот момент, когда её голос потерял ту искусственную ледяную сталь и приобрёл привычные, сухие, но лишённые угрозы ноты, чары рассеялись. 

Белль расслабила плечи, с которых будто свалилась невидимая тяжесть. Генри медленно опустился с потолка, его кроссовки мягко коснулись персидского ковра с цветочным узором. Он понемногу начал управлять своими полетами. Воздух в прихожей снова наполнился звуками: довольное бормотание Нила, который устроился на бедре у Реджины, тиканье старинных часов в форме совы на консоли, далёкий треск полена в камине гостиной. И мир, на мгновение застывший по мановению голоса его хозяйки, снова пришёл в движение. Странный, тёплый, наполненный магией и домашним хаосом мир особняка Миллс, где даже наказание было всего лишь игрой, а власть всего лишь ещё одной формой заботы. 

*** 

Как только женщины прошли в глубину дома, в гостиную, где камин уже догорал, оставляя лишь тёплое, алое зарево на потрескавшихся поленьях, Белль тут же засобиралась домой. Она, кажется, перевыполнила сегодняшний лимит на помощь женщинам Миллс-Свон, и её тихая, учёная душа жаждала покоя и упорядоченных рядов книжных полок. Эмма сидела на полу на толстом персидском ковре с выцветшим от времени узором. Её спина опиралась о диван, а рядом, уткнувшись ей в бок, возился Нил. Он щебетал что-то на своём тайном языке, перебирая старые игрушки, извлечённые из недр дома: оловянного солдатика с отбитой шпагой, деревянную лошадку на колёсиках и плюшевого медведя, которого когда-то обожал Генри. Пахло пылью, старой шерстью и детством. Время от времени маленькая, липкая от мармелада ручка протягивала Эмме одну из сокровищ, и та принимала её с торжественной серьёзностью. Генри, уже прочно обосновавшийся на земле, листал фолиант Белль за массивным столом из красного дерева. Шорох страниц был похож на шелест крыльев мотылька в тишине комнаты. А Реджина вернулась из кухни, неся две кружки с какао. Аромат сладкого какао, ванили и жирных сливок разлился по комнате, перебивая запах старины. Она поставила одну кружку перед сыном, её пальцы на мгновение коснулись его волос, а губы мягко прижались к макушке в беззвучном, привычном жесте. Затем она подошла к Эмме и малышу.

 — Держи, — сказала она тихо, и её голос звучал уже без острых граней, лишь с лёгкой усталостью. Она протянула кружку. Как только кружка оказалась в надёжных руках Эммы, любопытный нос Нила, ведомый непреодолимым магнитом сладкого запаха, тут же ткнулся прямо в горку взбитых сливок, украшавших напиток. Он оставил на белоснежной поверхности маленькое, влажное пятнышко, а сам мальчик, испачкав кончик носа, отпрянул с удивлённым и довольным фырканьем. 

Эмма фыркнула в ответ, а Реджина, стоя над ними, просто покачала головой, и в уголках её глаз заплясали те самые, редкие морщинки — свидетели улыбки, которая так и не добралась до губ, но наполнила комнату тихим, согревающим светом, похожим на отблеск того самого камина. Реджина взяла со столика пару льняных салфеток с вышитой монограммой «М» и мягко присела на корточки рядом с Эммой. Её движения были плавными, без обычной резкой грации. Она аккуратно, чуть влажным уголком салфетки, протёрла кончик носа Нила, смахивая кремовую каплю. Тот щурился от прикосновения, а затем, словно решив, что это начало новой игры, широко и улыбнулся и всем своим весом бросился ей в объятия. 

Миллс, застигнутая врасплох этим неожиданным, тёплым штурмом, не удержала равновесие. Она с лёгким, негромким «уфф» плюхнулась назад. Эмма, сидевшая вполоборота к ним, среагировала мгновенно, как на опасность в очередном патруле, но жест её был мягким — она успела подложить свою ладонь под поясницу женщины, смягчив падение. Её пальцы на миг ощутили упругость мышц и тонкую ткань блузки под тёплым свитером. Нил, сидя верхом на животе Реджины, озорно заливисто смеялся, его радостный визг звенел в комнате, смешиваясь с треском камина. Этот смех был настолько заразительным, что Реджина, которая в первый миг лишь приподняла брови в удивлении, не выдержала. Её собственный низкий, грудной, немного сдавленный от неожиданности и неловкости положения, но совершенно искренний смех вырвался наружу. Она приподнялась на локте, и её тёмные кудри, выбившиеся из аккуратной укладки, рассыпались по плечам.

 Вместо того чтобы встать, она наклонилась вперед и уткнулась лбом в плечо Эммы, продолжая смеяться, а её тело слегка вздрагивало от смеха. Эмма же оказалась в центре этого мини-хаоса. В одной руке она, как заправский жонглёр, старалась удержать кружку с горячим какао, чтобы не расплескать драгоценные сливки. Другой рукой она всё ещё поддерживала Реджину за спину, чувствуя, как та смеётся, и этот смех вибрировал у неё прямо под ладонью. На её собственном лице тоже расплылась улыбка, такая широкая, немного растерянная и до краёв наполненная той самой простой, шумной, безумной радостью, которую можно найти только посреди самого нелепого волшебства и самой обычной семьи. 

— Ваше величество, осторожнее, — смеясь, шепчет Эмма, её губы почти касаются уха Реджины, омытого запахом дорогих духов и домашнего тепла. Голос её звучит тихо, бархатисто-хрипловато, без единой ноты злобы. Лишь с искорками озорства, что пляшут в её голубых глазах, отражая блики камина. — А то мы все подумаем, что ты милая и нежная. 

Реджина, всё ещё опираясь на неё лбом, фыркнула. Короткий, невольный звук, который скорее походил на сдавленный смешок. Её плечи снова вздрогнули. Она медленно отстранилась, и Эмма увидела, как в её тёмных, всегда таких непроницаемых глазах, тоже плещется тёплый, смущённый и немного растерянный смех. Как будто её поймали на чём-то постыдном. На доброте. На обыкновенном человеческом счастье.

 — Не смей, Свон, — произнесла она, но в её голосе не было привычной стали. Была лишь усталая, размягчённая усмешка. Она аккуратно сняла Нила с себя, будто снимая драгоценное, но слишком колючее украшение, и поставила его на ноги. — Иначе я напомню тебе, кто здесь по-прежнему держит город в ежовых рукавицах. Даже если эти рукавицы сейчас пахнут какао. 

Она поднялась с пола с той самой, королевской грацией, что мгновенно вернула ей ореол властности, несмотря на растрёпанные волосы и пятно от сливок на блузке. Но прежде чем отойти, её пальцы коснулись тыльной стороны ладони Эммы, всё ещё лежащей на её спине. Прикосновение длилось долю секунды. То ли благодарность за поддержку, то ли немое продолжение той самой шутки, что висела между ними. 

Эмма опустила руку, чувствуя на коже призрачное тепло этого касания. Она поднесла кружку ко рту, скрывая улыбку в её благоухающем ванилью крае. А Нил, лишённый своей живой игрушки, тут же устремился к Генри, снова запуская вихрь движения в тишину комнаты. Но теперь эта тишина была другой, словно наполненной не напряжением, а странным, новым, общим пониманием.

 ***

 Эмма так и осталась сидеть на ковре, утопая в его густом, чуть колючем ворсе цвета спелой вишни, заваленном реликвиями детства Генри. Деревянная лошадка с потёртой краской, оловянный рыцарь с погнутой алебардой, теперь это сокровища Нила. Она смотрела в камин, где поленья уже обратились в горстку багровых, потрескивающих углей, напоминающих карту сказочного королевства с реками из золотого пепла. И пила своё какао. Густое, обволакивающее, с идеальной шапкой взбитых, чуть солоноватых сливок и тёплой, пряной ноткой корицы. 

Эмма улыбнулась про себя. Реджина знала. Это была мелочь. Но в этом доме, полном грандиозных жестов и магических катастроф, именно такие мелочи казались самыми волшебными. Забавно, что эта крохотная деталь вкуса, видимо, единственное, что передалось от неё к Генри. Во всём остальном он был живой, дышащий портрет Реджины: в скептически приподнятой брови, в упрямом складе губ, даже в манере скрещивать руки на груди. Как такое могло произойти? Магия ли проклятья, сила ли ежедневного примера, Эмма не знала. Но сердце её сжималось не болью, а тихой, почти невероятной благодарностью. Она не могла и мечтать о такой семье для Генри, когда, отдавала его в систему, после рождения в тюрьме. Она лишь знала, что ему будет с кем угодно будет лучше, чем с ней.

 И вот теперь Эмма сидела на полу в особняке своей бывшего врага, а её сын — их сын — нарушая все законы физики, плавно парил под потолком с фресками. А за ним, топая ногами и радостно помахивая головой с изящными рожками, носился её трёхлетний братишка. И Эмма видела, как Генри, украдкой оглянувшись (думая, что никто не видит), ловит взгляд дяди и, сдерживая улыбку, мягко приподнимает того на пару сантиметров над полом. Нил завизжал от восторга, и его маленькие босые ножки забавно заболтались в воздухе. Эмма сделала последний глоток какао, поставила пустую кружку на пол и, обняв колени, прижалась к ним подбородком. Угли в камине с тихим шепотом рассыпались в пепел, отбрасывая на её лицо тёплые, танцующие тени. А в комнате царила странная, магическая, бесконечно дорогая жизнь.

 *** 

Реджина стояла у плиты на просторной кухне, где медные кастрюли, помнившие ещё первые дни Проклятья, мирно соседствовали с матовой сталью современной вытяжки. В маленькой сотейнике с толстым дном булькала овсяная каша для Нила, распространяя по воздуху успокаивающий, мучнисто-сливочный аромат с лёгкой ноткой корицы. Она медленно помешивала её деревянной ложкой, и мягкое шуршание-бульканье было единственным звуком, пока Эмма не вошла. 

— Спасибо, — улыбнулась Эмма, направляясь к раковине из тёмного гранита с бесшумным краном-рукомойником в стиле ретро. В её руках была та самая кружка, теперь пустая и липкая от остатков сливок. 

— Мисс Свон, вам нужно быть более точной, — не оборачиваясь, произнесла Реджина. Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась привычная, игривая укоризна. Ложка в её руке делала неторопливые, идеально круглые движения по краю сотейника. — Чтобы я поняла, за что именно вы меня благодарите. 

— За всё, — усмехнулась Эмма, открыв кран. Тёплая вода с тихим шипением хлынула, и она подставила кружку под струю, тут же вспенив ароматное жидкое мыло с запахом лимона и мяты на маленькой губке. — Что не выгнала меня с утра, найдя в своей постели... 

— Ну, мы же выяснили, что даже если бы я страстно того желала, — Реджина наконец бросила быстрый взгляд через плечо, и в её карих глазах мелькнула та самая, знакомая Эмме, сухая искорка, — у меня бы это вряд ли получилось. Физически. Благодаря вашей... щедрости к собственным желаниям. 

— Ну да, — усмехнулась Эмма, энергично проводя губкой по внутренним стенкам кружки. Мыльная пена пахла резко и чисто, перебивая на мгновение сладкие запахи кухни. — Но ты... на удивление хорошо приняла этот день. Всё это. — Она широким жестом обозначила пространство вокруг, будто включая в него и парящего в гостиной сына, и брата с рогами. Реджина выключила огонь под кашей. Лёгкий щелчок газовой конфорки прозвучал в наступившей тишине. Она повернулась, облокотившись бедром о столешницу, и взяла со стола чистую детскую тарелку с изображением кроликов. 

— Не наше первое проклятье, Свон, — произнесла она просто, и в её голосе не было ни драмы, ни страха. Была лишь та самая, нажитая веками и бесконечными кризисами, усталая констатация факта. Ложка с кашей мягко шлёпнулась в тарелку, и пар поднялся тонкой струйкой, затуманив на миг её лицо. — Просто самое... дурацкое. И, пожалуй, самое липкое. В прямом и переносном смысле. 

— Зато никаких монстров, — усмехнулась Свон, ставя вымытую кружку на полотенце с вышитой каймой. Она перевернула её дном вниз. — Что я считаю большим плюсом. Никто опять же не пропал и, о боги, не потерял память. Лерой не бегал по городу с криками «Проклятие!» в поисках мистера Голда. Так что... почти обычный вторник. Ну, подумаешь, наш сын летает, мой брат с рогами, а мать с отцом... — она сделала паузу, и её взгляд на миг стал отстранённым, — вспомнили, что им по тридцать, а не ближе к шестидесяти. Обычный уровень сторибрукского сумасшествия. 

— Не забывай, — голос Реджины прозвучал прямо у неё за спиной, ровный и чуть приглушённый, — что ты привязала себя ко мне. Довольно прочно, судя по всему. — Послышался мягкий стук фарфорового блюдца, которым она прикрыла сотейник, чтобы каша настоялась. — Не то чтобы я была против... 

Она не закончила фразу, оставив её висеть в воздухе, густом от запахов: сладкой овсянки, корицы, лимонного моющего средства и всё того же, едва уловимого шлейфа волшебства. Эмма медленно обернулась, облокотившись спиной о прохладную столешницу из гранита. 

Реджина стояла у плиты, её профиль был освещён мягким светом подвесной лампы с матовым абажуром. Она не смотрела на Эмму, её пальцы поправляли складки на полотняном полотенце, но в этой обыденной позе не было ни напряжения, ни отторжения. Была лишь та самая, непривычная для неё, расслабленная уязвимость. Снаружи, из гостиной, донёсся сдавленный смех Генри и радостный визг Нила. Где-то за окном, в саду, с ветки сорвалась и рассыпалась горсть снега. 

Эмма ничего не сказала в ответ. Просто не широко, не вызывающе улыбнулась той самой, тихой, понимающей улыбкой, что зародилась у неё в груди ещё вчера вечером и, кажется, поселилась там надолго. Этот момент, эта кухня, этот немой диалог это и было тем самым «быть рядом». Даже если для этого приходилось делиться проклятьями, детьми и кружками для какао. Реджина смотрит на Эмму, и её взгляд, всегда такой острый и оценивающий, сейчас стал мягким, почти рассеянным. Она сама того не замечая, делает маленький, почти неуловимый шаг вперёд, сокращая и без того небольшое расстояние между ними на кухне. Эмма, не отводя взгляда, медленно поднимает руку. Её пальцы, ещё чуть прохладные от воды, осторожно касаются непослушной каштановой пряди, выбившейся у виска Реджины. Она аккуратно, с едва ощутимым шуршанием волос о кожу, заправляет её за ухо, пальцы на миг задерживаются на тёплой, шелковистой коже. 

— Всё-таки тебе идут эти кудряшки, — замечает она, и её голос звучит тише, глубже обычного. Их взгляды встречаются. В тёмно-карих глазах Реджины, таких близко, Эмма видит отражение кухонного света, своё собственное лицо и что-то ещё, тихое разрешение, сброшенную тяжесть лет. Уголки губ Реджины приподнимаются в той самой, редкой, настоящей улыбке, что не пытается ничего скрыть. 

И тогда Реджина, не говоря ни слова, закрывает оставшееся между ними расстояние. Её руки находят бока Эммы, пальцы впиваются в толстую ткань свитера, притягивая её ближе. Поцелуй... ...не начинается со страсти. Он начинается с нежности, с вопросительного, почти неуверенного прикосновения губ. Это тёплый, мягкий контакт, пахнущий корицей и чем-то безгранично родным. И в этот самый миг по кухне, а затем дальше по всему зимнему Сторибруку проходит незримая, согревающая волна. 

Эмма вздрагивает от неожиданности, но через долю секунды отвечает. Её ладони, сперва замершие в воздухе, опускаются на талию Реджины, ощущая под тонкой тканью блузки тёплые, знакомые изгибы. Она улыбается прямо в поцелуй, это непослушная, счастливая улыбка, от которой дрожат её губы. И она углубляет поцелуй, уже не вопросительно, а уверенно, благодарно, как будто наконец-то произносит слово, которое так долго держала за зубами. 

Они стоят так посреди кухни, в свете лампы, под тихий аккомпанемент бульканья остывающей каши в сотейнике, и весь абсурдный день: полёты, рога, перемещения; всё это отступает, растворяясь в этом простом, человеческом, долгожданном моменте. Он и есть самое настоящее, нелепое и прекрасное волшебство. Их идиллию прервал глухой, мягкий плюх, а затем негромкий, но искренний плач. Звук упавшего на диван Генри и всхлипы Нила прозвучали как камертон, возвращающий их в реальность куда более привычную, чем магия.

Эмма негромко, счастливо засмеялась, уткнувшись лбом в плечо Реджины. Её пальцы лишь сильнее вцепились в ткань блузки, не желая отпускать. Плечо под её щекой тоже слегка вздрагивало от сдавленного смеха. 

— Кажется, ты сняла эту рождественскую магию, — выдохнула она, и её голос прозвучал приглушённо, прямо у шеи Реджины. — Пойдём спасать сына. Она наконец отпустила Реджину, но только для того, чтобы тут же переплести свои пальцы с её пальцами и потянуть за собой в гостиную. 

Движение было лёгким, уверенным, без тени сомнения. В гостиной их встретила картина, достойная кисти художника, специализирующегося на бытовом абсурде. Генри лежал на диване в неестественной позе, широко раскрыв глаза и с глупым выражением лица, будто его только что выдернули из невесомости и швырнули обратно в законы физики. Он медленно приподнял руку, разглядывая её с видом первопроходца, открывшего гравитацию заново. А рядом, на ковре, сидел Нил. Он трогал свою голову пухлыми ладошками, водил ими по волосам, где раньше торчали тёплые, ветвистые рожки. На его лице застыла смесь крайнего недоумения и обиды, а из глаз катились крупные, искренние слёзы. Он плакал не от боли, а от потери. Потери части себя, пусть и нелепой, но уже успевшей стать родной. 

— Ну вот, — сказала Реджина, и её голос снова приобрёл тот властный, тон Мэра, но теперь он звучал как пародия на саму себя, с дрожью смеха где-то глубоко внутри. 

— Похоже, праздник окончен. Генри, встань, ты не ракетный снаряд. А ты, молодой человек, — она присела перед Нилом, — что расстроился? Эмма подошла к Генри, села на край дивана и потрепала его по волосам. — Приземлился благополучно, астронавт? 

— Я... я снова чувствую свой вес, — проговорил Генри с комичной серьёзностью. — Это странно. А Нил, уловив в голосе Реджины знакомые ноты порядка и спокойствия, перестал плакать. Он всхлипнул в последний раз и потянулся к ней ручками. 

Реджина без раздумий подхватила его, и он тут же уткнулся мокрым лицом в её шею, начиная что-то неразборчиво бормотать на своем полудетском языке о пропаже. В воздухе гостиной наконец-то не осталось и следа того сладковатого, волшебного шлейфа. Пахло только хвоей от ёлки, кашей, пылью и домом. Обычным, шумным, чудесным домом. Магия, исполнив самое главное, тихое желание, растворилась, как иней на стекле в тёплой комнате. Оставив после себя лишь следы на снегу, воспоминания о полётах и... этот новый, прочный мост между двумя женщинами, стоявшими теперь посреди гостиной, одна с ребёнком на руках, другая с сыном на диване, связанные уже не проклятьем, а чем-то гораздо более сильным и гораздо более реальным