Между четырьмя стенами

Эмма устало смотрела на Реджину и Белль через вихрь чувств и телесных ощущений. Дневной свет, уже высокий и жёсткий, бил в фаянсовую тарелку перед ней, выхватывая маслянистые блики на остывающей лазанье. Воздух на кухне был густым коктейлем запахов: томатной пасты, подгоревшего сыра, свежего снега, принесённого на свитере Белль, и всё того же, назойливого сладковатого шлейфа, который, казалось, теперь был намертво вцементирован в стены. Он смешивался с терпким ароматом старой бумаги от разложенной на столе книги. 

— Реджина, если это Ниссе, то они просто проказники, — говорила Белль, её голос, обычно мелодичный, сейчас звучал деловито и чётко, как стук каблуков по каменным плитам библиотеки. Она аккуратно отправила вилку с лазаньей в рот, и Эмма невольно проследила за этим движением. — Если верить источникам, их сила достигает пика в дни зимнего солнцестояния и к Рождеству, а потом сходит на нет. Скорее всего, эти ваши... «особенности» исчезнут сами собой с последним ударом праздничных часов. 

— А что если нет? — Реджина отставила свою чашку с характерным глухим стуком, от которого вздрогнула даже ложка в руках Нила. Её голос был напитан не гневом, а той самой, знакомой Эмме, леденящей яростью от потери контроля. — Мне с сыном всю жизнь в туалет ходить, удерживая его на месте? Я должна превратить свой дом в спортзал для будущего космонавта? 

Эмма молча наблюдала за женщинами. Её собственное тело было тяжёлым, будто налитым свинцом усталости. Нил, устроенный в старом деревянном детском стульчике, когда-то принадлежавшем Генри (на спинке ещё виднелись следы зубов и выгравированное имя "Генри"), старательно ковырял лазанью, размазывая соус по подносу с довольным чавканьем. 

Генри, пристёгнутый к обычному стулу широким кожаным ремнём, листал фолиант Белль. Шорох страниц, похожий на шелест крыльев ночной птицы, был единственным мирным звуком. Но внутри Эммы бушевала буря. Ей отчаянно хотелось вырваться. Просто выйти на крыльцо, вдохнуть полной грудью воздух, пахнущий хвоей и колючим морозом, и окунуть лицо в сугроб, чтобы холод обжёг кожу и выжег это странное, липкое чувство стыда. 

Она уже пыталась. Дважды. Первый раз по-тихому, пока все были заняты. Она дошла до прихожей, её пальцы коснулись холодной латунной ручки двери. И тогда пространство сморщилось. Она ощущает запах озона и вкус миндаля на кончике языка и вот она снова стоит на кухне, спиной к холодильнику, а Реджина бросает на неё быстрый, ничего не выражающий взгляд. 

Второй раз. Она громко сказала: «Пойду подышу». Шагнула за порог, и морозный воздух ударил в лицо, как пощёчина. Уже казалось, что получилось. Но нет... всё тот же хлюпающий провал в реальности, и вот она опять здесь, в тепле, в этой ловушке из собственного нелепого желания. Именно в этом был корень её стыда. Оно было таким очевидным. Таким простым. Таким... смущающе личным. Она не хотела летать или отращивать рога. Она загадала, стоя в рождественский вечер, упираясь в плечо Реджины головой, на этой тихой кухне, чтобы её ненамеренное, случайное «я хочу быть там, где ты» стало правдой. Это было желание не о магии, а о связи. О невозможности потеряться. И теперь эта связь ощущалась не как нить, а как стальной ошейник, невидимо приковывающий её к Реджине Миллс. И хуже всего было то, что часть её, та самая, что загадывала это в темноте, не хотела, чтобы оно заканчивалось. 

Реджина перестала спорить с Белль и перевела взгляд на Эмму. Та сидела неподвижно, уставившись в одну точку в полумраке коридора, где пылинки танцевали в узкой полосе солнечного света. В её позе была каменная отстранённость, но пальцы, сжимавшие край стола, были белыми от напряжения. От неё исходила почти осязаемая волна усталости. Генри, тем временем, тыкал пальцем в пожелтевшую страницу книги, повёрнутой к Белль. Шершавая бумага шуршала под его прикосновением. 

— Может, поцелуй истинной любви? — спросил он, и в его голосе звенела та же наивная надежда, что когда-то спасла их всех. Звук был ясным и громким в напряжённой тишине кухни. — Со мной же получилось... И у бабушки с дедом в Зачарованном Лесу. Белль аккуратно поправила очки, и линзы на мгновение вспыхнули отражённым светом.

 — Генри, тут не всё так просто, — её голос был мягким, но твёрдым, как переплёт старого тома. — Дэвид не был под заклятьем, когда поцеловал Снежку. И Эмма не была под заклятьем, когда разбудила тебя. Это были проклятья сна, а не... трансмутационные капризы домового. Механизмы разные. 

— Да, — Реджина перевела острый, как скальпель, взгляд с Эммы на сына. Она откинулась на спинку стула, и тёмный шёлк её халата скользнул по дереву. — Если бы эти поцелуи сработали, то Прекрасные уже бы справились с этим... дома. — Она сделала крошечную, но красноречивую паузу. Её интонация была сухой, как ветер за окном. 

— В идеале, вам нужен был бы кто-то совершенно не затронутый этим заклятьем, — кивнула Белль, поглаживая корешок книги. Кожа переплёта под её пальцами была прохладной и бугристой. — Чистый, незамутнённый источник истинной любви. Что, согласитесь, в нашем переплетённом городе... редкость. 

Эмма почти горько усмехнулась. Звук вышел сдавленным, будто вырвался сквозь комок в горле. Она подняла взгляд, и в её синих глазах отразился весь абсурд их положения: учёный совет о магии за завтраком, ребёнок с рогами, парящий подросток и она сама шериф, привязанная невидимой нитью к бывшей злой королеве из-за собственной глупой, сокровенной мысли. 

— Тогда нам остаётся лишь надеяться, — её голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая густой воздух кухни, — что это заклятье рассеется само собой. Как снег в марте. Она произнесла это, глядя прямо на Реджину. И в её словах была не покорность судьбе, а трезвое, почти профессиональное принятие фактов. И что-то ещё — тень того самого неозвученного желания, которое теперь висело между ними тяжёлым, невидимым колоколом. 

— Так, хватит. — Реджина поднялась со стула так резко, что её стул с глухим скрежетом отъехал по каменной плитке кухни. Звук заставил вздрогнуть даже Нила в его стульчике. — Белль, посидишь с мальчиками полчасика? — её голос был не просьбой, а приказом, отточенным годами руководства городом. Дождавшись молчаливого кивка женщины, которая уже увлечённо что-то показывала Генри в книге, Реджина перевела взгляд на Эмму. — Свон, за мной. 

Эмма усмехнулась, коротко и беззвучно, и покачала головой. Они не проверяли, сработает ли их связь на разных этажах особняка, но что-то в самой тяжести воздуха, в лёгком головокружении, что начиналось у неё в висках, стоило Реджине отойти на пару метров, подсказывало — сработает. Её тело уже знало эту магию лучше её разума. 

Когда они оказались на втором этаже, тишина обрела другую плотность. Здесь пахло воском для паркета, пылью на старинных картинах в золочёных рамах и едва уловимыми нотами дорогих духов и самим запахом Реджины. Эмма остановилась у порога её спальни, уставившись на ту самую кровать в которой они сегодня проснулись. Широкая, с высоким изголовьем из тёмного дерева, застеленная мятым шёлком цвета слоновой кости. Она казалась теперь не просто предметом мебели, а эпицентром того утреннего землетрясения.

 — Не стой там, как привидение, — донёсся голос Реджины из глубины комнаты, где за полуоткрытой дверью виднелась плитка ванной. — Я не думаю, что тут осталось что-то, чего ты ещё не видела сегодня. Звук щелчка выключателя, затем шипение и рокот воды, ударяющей по кафелю. Пахнущий влагой и гелем для душа воздух потянулся из-за двери. 

— Полагаю, осталось пару частей приватной коллекции, — прокомментировала Эмма, плюхаясь на край кровати. Матрас мягко подал под ней, приняв её вес с тихим шуршанием пружин и белья. Она откинулась на спину, уставившись в потолок. Там, среди лепнины в виде виноградных лоз, играли блики от снега за окном, отбрасывая подвижные, ажурные тени. Звук душа стал монотонным фоном, заполняя тишину. Эмма лежала и чувствовала под собой тепло, которое ещё хранило отпечаток двух тел. Здесь пахло не только духами, но и сном, и тем странным миром, где стирались границы между «я» и «ты». Она закрыла глаза, впуская этот запах, этот звук, эту неловкость. И ждала. Потому что теперь это было правилом их новой, абсурдной игры — где бы ни оказалась Реджина, она, Эмма Свон, будет рядом. Даже если для этого нужно просто лежать и слушать, как вода смывает с кожи другого человека следы вчерашнего праздника и сегодняшнего хаоса. 

Когда Реджина вышла из душа, комната наполнилась густым, тёплым паром, пахнущим сандалом и дорогим, терпким гелем. Она вытирала волосы полотенцем, оставляя на них влажные тёмные завитки, и одной рукой ловко застёгивала блузку из тончайшего шёлка цвета кофе с молоком. Эмма приподнялась на локтях, заворожённо наблюдая. Её взгляд скользил по линии влажной шеи, по движению ключиц под кожей, ловил каждый вздох, расширявший грудную клетку Реджины под тонкой тканью. 

— Ты пялишься, — констатировала Миллс, не оборачиваясь. Её голос прозвучал в тишине спальни ровно и спокойно, как если бы она комментировала погоду. Она наклонилась к трюмо с резной рамой из орешника, её отражение в слегка запотевшем зеркале было размытым и таинственным. Она надевала серьги — маленькие, но безупречные бриллианты, которые холодно блеснули, поймав луч света. Эмма густо покраснела, ощутив жар, разливающийся от щёк до кончиков ушей. Она встала с кровати, мягкий ковер поглотил звук её шагов. Подойдя сзади, она остановилась так близко, что ощутила исходящее от Реджины тепло и влажный запах её кожи. 

— Ты куда-то собралась? — спросила Эмма, её голос прозвучал тише, чем она планировала. Она поймала тёмный, непроницаемый, но с едва уловимой искоркой взгляд Реджины в зеркале. Реджина закончила с серьгой, поправила мокрую прядь у виска. В зеркале их взгляды сплелись в причудливый мост над пропастью лет, обид и этой новой, невероятной близости. 

— Шерифа выгулять, — ответила она наконец, и в углу её губ дрогнула та самая, почти неуловимая улыбка. Она повернулась, и теперь они стояли лицом к лицу, разделённые лишь сантиметрами воздуха, пахнущего паром, сандалом и напряжённым ожиданием. — Слышала, она устала от четырёх стен моего особняка. 

Реджина села на бархатный пуф перед трюмо, и комната наполнилась тихими, ритмичными звуками её утреннего ритуала. Лёгкое движение кисти по компактной пудре, мягкое шуршание кисточки для туши, приглушённый щелчок открывающейся помады. Воздух постепенно пропах цветочной пудрой, губной помадой и свежим, цитрусовым тоником для лица. 

Эмма улыбнулась, устроившись на краю кровати напротив, в зоне идеальной видимости. Она знала: одно элегантное движение руки, шепот на латыни и безупречный макияж был бы готов. Но Реджина не стала прибегать к магии. Она методично, почти медитативно наносила тон тональной основы, растушёвывала румяна, и в этом ручном, человеческом действии был свой, особый шик. И Эмма понимала, что это представление устроили для неё. И она смотрела, заворожённо, готовая наблюдать за этим таинством каждый раз. Когда Реджина взяла в руки плойку, и прибор с тихим шипением начал нагреваться, издавая сухой, металлический запах, Эмма не выдержала. 

— Оставь так, — сказала она, и её голос прозвучал тише, чем шум прибора. — Тебе идут кудри. Реджина замерла с поднятой рукой, плойка застыла в воздухе. В зеркале их взгляды встретились. В тёмных глазах Реджины мелькнуло что-то — не удивление, а скорее... любопытство. Она выключила плойку. Тихий щелчок прозвучал невероятно громко. Она медленно опустила прибор на столик и провела рукой по влажным, вьющимся прядям у своего виска. Эмма видела, как в зеркале её пальцы слегка дрогнули. Этот жест был небрежным, но в нём была непривычная, почти неловкая податливость. Словно Эмма только что коснулась не её волос, а чего- то более уязвимого. 

— Неожиданное эстетическое предпочтение, мисс Свон, — наконец произнесла Реджина, и её голос приобрёл лёгкую, игривую хрипотцу. Но она больше не тянулась к плойке. Вместо этого она взяла флакон с лёгким маслом для волос, капнула немного на ладони и, разогрев между пальцами, осторожно распределила по кудрям. Комнату заполнил тонкий, тёплый аромат арганы и ванили. Эмма наблюдала, как локоны становятся послушнее, как в них играет свет, и думала, что это, пожалуй, самое честное, что она видела за сегодняшнее утро. Не заклинание, не маска, а просто Реджина, приводящая себя в порядок перед тем, как вывести её, Эмму, гулять. Как будто в этом простом действии заключался ответ на все нелепые желания и телепортации — быть рядом, видеть это, и чтобы это видели тебя.

 — Готово, — сказала Реджина, отставляя последний флакон. Она повернулась на пуфе, чтобы взглянуть на Эмму напрямую, уже без посредничества зеркала. 

— Надеюсь, ты тоже не планируешь выйти на улицу в пижаме. В моём гардеробе найдётся что-то... менее домашнее. Для нас обеих. 

*** 

Через несколько минут они стояли на заснеженной улице, в том самом густом, морозном безмолвии, которое опускается на Сторибрук после снегопада. Воздух был колючим и кристально чистым, пахнул хвоей, дымом из труб и бескрайней зимней тишиной. Эмма выглядела непривычно и сама это чувствовала каждым движением. Брюки Реджины, чуть короче необходимого, мягко шуршали по её ногам. Свитер из тончайшей кашемировой шерсти цвета тёмного шоколада был невесомым, но невероятно тёплым, и пахнул тем же сандалово-цветочным шлейфом, как и всё в гардеробе Реджины. На ногах кроссовки Генри, в которых снег похрустывал иначе, чем в её привычных ботинках. Она наотрез отказалась от изящных сапог на каблуке, и Реджина лишь фыркнула, но не настаивала. Но главным открытием было пальто. Длинное, из чёрного кашемира, подбитое чем-то невероятно мягким и лёгким. Оно было на удивление... мягким как теплое объятием. Не сковывало, а обволакивало, сохраняя тепло тела и в то же время пропуская внутрь свежий холод утра. 

Эмма глубоко вдохнула, и морозный воздух обжёг лёгкие, прочистив голову от остатков смущения и хаоса. Она выдохнула облачко пара и тихо сказала:

 — Спасибо. Это было сказано не только за одежду. Это было за тишину. За выход из дома. За то, что её поняли, даже не спрашивая. За этот странный, хрупкий мост, который они построили между вчерашним вечером и сегодняшним утром. Реджина, закутанная в своё обычное, безупречно сидящее бежевое пальто, лишь кивнула, глядя куда-то вдаль, на заснеженные крыши города. Её кудри уже начали покрываться инеем. 

— Не нужно благодарностей, — ответила она, и её голос в морозном воздухе звучал особенно чётко. — Мне тоже нужно было проветриться. От... всего этого. 

Они медленно пошли вниз по очищенной от снега дорожке, их шаги были почти бесшумными в рыхлом снегу по краям. Эмма чувствовала, как с каждым шагом напряжение покидает её плечи. Магия всё ещё была здесь, она чувствовала её лёгкое, почти невесомое притяжение к женщине рядом, как будто их связывала невидимая резинка. Но сейчас это не было ловушкой. Это было... просто фактом. Как снег на земле. Как холодный воздух. 

— Куда мы идём? — спросила Эмма. 

— Куда угодно, — пожала плечами Реджина. — В конце концов, если захочешь сбежать, ты всё равно окажешься рядом. Так что выбор, по большому счёту, за тобой, мисс Свон. 

И в её словах не было горечи.  Эмма посмотрела на неё, на её профиль, очерченный морозным воздухом, и улыбнулась. 

— Тогда направо. К пристани. Хочу посмотреть, не замёрз ли залив. 

— Как скажешь, шериф. И они пошли, оставляя на идеально белом снегу две пары следов, которые тянулись рядом, иногда расходясь, но никогда не удаляясь слишком далеко друг от друга