Невысказанное между небом и водой

Они шли по набережной, вдыхая воздух веющий откуда-то с океана. Ветер трепал непослушные каштановые кудри Реджины и заставлял Эмму глубже зарываться носом в мягкий воротник её же пальто, которое пахло теперь не только сандалом, но и морозной свежестью. Женщины не торопились прервать молчание, нарушаемое лишь криками чаек и мерным шумом прибоя где-то подо льдом. Им было просто... тихо. Комфортно в этом разделённом молчании, где их руки в карманах иногда постукивали друг о друга, а рукава шуршали при каждом шаге. 

— Почему ты загадала быть со мной рядом? — тихо, но уверенно спросила Миллс. Вопрос прозвучал так естественно, будто они обсуждали погоду. Она слегка повернула голову, и Эмма увидела её профиль, очерченный холодным светом: острый нос, упрямый подбородок, ресницы, усеянные мельчайшими кристалликами инея. Свон лишь усмехнулась, коротким, сдавленным выдохом, который тут же превратился в белое облачко. Она кивнула, но не Реджине, а своим собственным мыслям, чуть опустив голову. Под ногой её кроссовка наткнулась на рыхлый ком снега, оставшийся после расчистки снега. Она пнула его, и он развалился с сухим, неудовлетворительным хрустом, обнажив грязный асфальт под ним. 

— Ты... — начала она, и её голос сорвался, стал хрипловатым от холода или от смущения. Она снова вдохнула, и в лёгкие ворвалась ледяная свежесть, смешанная с тёплым шлейфом духов Реджины. — Ты просто была такой невероятно... домашней вчера. Такой... Реджиной. Настоящей. Не мэром, не бывшей королевой. А просто женщиной на кухне, с ребёнком на руках. Она замолчала, вспоминая. Воспоминания нахлынули, яркие и насыщенные, затмив на миг морозный пейзаж. Она снова почувствовала тепло кухни, густой запах томатного соуса и корицы, золотистый свет лампы. Увидела, как Реджина, улыбаясь уголками губ, покачивает на руке Нила, а её пальцы, обычно такие властные, осторожно поправляют ему свитер. Услышала шипение соуса на плите, смех Генри и свой собственный комичный всхлип от едкого лука. И поймала себя на мысли, тихой и ясной, как утренний колокол: «Вот так. Вот именно так. В этом тёплом, шумном, пахнущем едой и семьей хаосе. С ней. Я хочу быть всегда». 

— И я поймала себя на мысли, — выдохнула она наконец, уже не глядя под ноги, а прямо перед собой, на бесконечную серо-белую гладь залива, — что всегда хочу быть в этом моменте. В той кухне. С тобой, держащей ребёнка на руках... и со мной, ревущей, как дура, от лука. Она рискнула бросить взгляд на Реджину. Та не смотрела на неё. Она смотрела куда-то вдаль, на линию горизонта, где небо сливалось с морем. Но её губы были слегка приоткрыты, а пальцы в карманах, должно быть, сжались. — И я знаю... — Эмма говорила, а слова её уносились ветром, смешиваясь с солёными брызгами, долетавшими с океана. Её щёки горели не только от мороза, но и от смущения. — Знаю, что я, наверное, не в праве была так думать. Не в праве этого желать. Я привязала себя к тебе, не спросив твоего разрешения. Но в моё оправдание, — она горько усмехнулась, — я не думала, что это желание сбудется. Особенно так... буквально. Она выдохнула, и её дыхание тут же рассеялось в холодном воздухе. 

Взгляд её устремился куда-то за линию горизонта, где серое небо сливалось со свинцовой водой. Где-то там, за туманом, маячил силуэт старого маяка, немого свидетеля кораблекрушений. 

— Мои желания никогда не сбывались. Знаешь, моё единственное желание, которое в конечном итоге сбылось... Я загадала его на своё 28-летие. Загадала не быть одной. И задула свечку на кексе А в следующую секунду... — голос её дрогнул, но она не позволила ему сорваться, — Генри постучал в мою дверь. Реджина молча слушала. Она стояла, закутанная в своё пальто, и чувствовала, как холод проникает сквозь тонкую подкладку. Но внутри её горело что-то другое: смесь стыда, вины и странной, щемящей нежности к этой несносной, сильной и такой теперь до боли родной женщине рядом. Она опустила взгляд на свои сапоги, утопающие в свежевыпавшем снегу. Снежинки таяли на тёмной коже, оставляя влажные тёмные точки. 

— Прости меня... — её голос прозвучал тише шума прибоя, почти шёпотом, который унёс бы ветер, если бы Эмма не была так близко. — Если бы не я и моё проклятье... Ты бы не была одинока все эти годы. 

— Нет. Эмма повернулась к ней резко, и движение это было таким решительным, что даже ветер будто отхлынул на мгновение. Её голубые глаза, обычно скрывавшие эмоции за стеной сарказма, теперь были открытыми и твёрдыми, как ледяная гладь залива. — Не ты засунула меня в волшебный гардероб. Не ты позволила судьбе распоряжаться моей жизнью. Ты... — Эмма сделала шаг ближе, и теперь они стояли так близко, что Реджина чувствовала исходящее от неё тепло сквозь слои одежды. — Ты бы сожгла этот мир ради Генри. До тла. Или возродила бы его из пепла, если бы понадобилось. Ты не отнимала у меня жизнь, Реджина. Ты... — она запнулась, ища слова, и её взгляд упал на тёмные волосы Реджины, на которых искрился иней, — ты просто стала её частью. Большой, сложной, безумно раздражающей частью. И, кажется, именно этой части мне и не хватало все те годы, пока я задувала свечки в одиночестве. 

Ветер снова налетел, завывая в такелаже стоявших вдалеке рыбацких лодок. Где-то на соседней улице зазвонили рождественские колокола. А они стояли на заснеженной набережной, две женщины, связанные магией, проклятьями, сыном и теперь этим тихим, оголённым признанием, которое было теплее любого пальто и сильнее любого зимнего ветра.

 — Эмма... — начала было Реджина, её голос прозвучал глухо, с непривычной для неё неуверенностью, будто слова застревали в горле, холодном от морозного воздуха. Но Эмма уже подняла руку в замшевой перчатке.

 — Я знаю... Я всё понимаю, — прервала она её, и её голос теперь звучал ровнее, снова обрёл ту шерифскую практичность, что служила ей щитом. Она кивнула в сторону, где за сверкающими крышами городских домов виднелся силуэт особняка Миллс. — Пойдём домой. Пока мой брат и наш сын не довели бедную Белль. Она сказала это с лёгкой, натянутой усмешкой, но её глаза избегали встречи с карими глазами Реджины. Вместо этого она повернулась, и подошвы её кроссовок громко захрустели по обледеневшему снегу, смешанному с жёлтым песком, которым посыпали набережную. От этого звука было что-то успокаивающе обыденное.

 Реджина задержалась на секунду, её взгляд скользнул по профилю Эммы, заострённому морозом. Она сделала глубокий вдох, мысленно ругая глупость и нерешительность блондинки. Потом, без слова, сделала шаг, чтобы догнать её. Они шли обратно молча, но тишина эта была уже иной. Не комфортной, а натянутой, как струна. Каждое невысказанное слово висело между ними почти осязаемо, смешиваясь с паром от дыхания. Эмма чувствовала, как холод проникает сквозь кашемировое пальто уже не согревая, а Реджина ловила краем глаза, как ветер играет светлыми прядями волос Эммы, выбившимися из- под воротника. И всё же они шли вместе. К дому. К хаосу, который был теперь их общим. И, возможно, именно в этой направленности к общему дому, а не в невысказанных словах, и заключался самый честный ответ на всё, что повисло в морозном воздухе между ними.