Симптомы праздничного волшебства

Рождественское утреннее солнце, бледное и робкое после долгой декабрьской ночи, пробралось сквозь щели между тяжелыми шторами. Его лучи, пыльные в морозном воздухе, легли на лицо Эммы золотистыми полосами. Она поморщилась, ещё не открывая глаз, но сознание уже начало просыпаться. Что- то не так. Её кровать в лофте Мэри Маргарет была развернута изголовьем к глухой стене, и солнце никогда — никогда — не било ей прямо в глаза по утрам. Мысль пронзила мозг, как ледяная игла.

 Эмма разлепила веки, и мир предстал в размытых, незнакомых очертаниях. Не грубые балки потолка её спальни, а гладкая, кремовая лепнина в стиле ар-деко. Не постеры на стенах, а большая, в тяжёлой раме, картина с незнакомым пейзажем. И тогда она осознала другие ощущения. Мягкость и тепло. Не только от собственного тела. Её ладонь лежала на чём-то мягком, тёплом и дышащем, под тонкой тканью. Шёлк, наверное. Шёлковая пижама. И ритмичное, спокойное дыхание грело её шею, соприкасаясь с кожей. Она замерла. Медленно, сантиметр за сантиметром, опустила взгляд, боясь пошевелиться. Каштановые волосы, рассыпавшиеся по подушке. Ресницы, отбрасывающие тени под глазами. Ровный, безмятежный профиль Реджины Миллс, уткнувшийся носом в шею Эммы. Дыхание было ровным и глубоким. Ладонь Реджины покоилась на животе Эммы, под её собственной старой, потрёпанной футболкой (откуда она здесь?), тепло просачивалось сквозь ткань. А её, Эммы, рука лежала на талии Реджины, пальцы слегка вцепились в шёлк, как будто ища опору во сне. 

Я ушла домой, — лихорадочно прокрутила она в голове, не шевелясь и будто не собираясь отстранятся от Реджины. Я точно помню. После... после кухни. Мы выпили тот шардоне. Сидели на полу в гостинной. Говорили о чём-то бессмысленном. Нил происдел на коленях Реджины весь вечер, а Генри рассказывал свои идеи книги. Потом Дэвид и Мэри засобирались домой, я пошла с ними. Генри остался здесь ночевать. Дэвид отвез нас домой, ругая себя, что так и не успел купить зимнюю резину, Я уснула в своей кровати.... 

В этот момент дверь в спальню с тихим щелчком приоткрылась, а затем распахнулась. В комнату влетел Генри. И нет, это не была фигура речи. Он буквально, в нарушение всех законов физики и гравитации Сторибрука (которые, впрочем, всегда были условными), парил в воздухе на уровне потолка, слегка покачиваясь, как воздушный шарик. Его глаза были круглыми от восторга и паники одновременно. 

— Мам! — воскликнул он, инстинктивно ухватившись за верхний косяк двери, чтобы не уплыть вглубь комнаты. Его взгляд метнулся к кровати. — Ма... — Его голос оборвался, когда он заметил широко раскрытые, полные беспомощного ужаса голубые глаза Эммы, выглядывающие из-под одеяла рядом со спящей Реджиной. — Ты... Что ты... здесь?

 Эмма, движимая чистейшим инстинктом, который сработал быстрее, чем сознание, автоматически дернула одеяло выше, прикрывая плечо Реджины и часть своего собственного лица, как будто это могло как-то исправить ситуацию. 

— Генри, я не знаю... — начала она шёпотом, сиплым от сна и замешательства. И в этот самый момент Реджина проснулась. Её пробуждение не было резким. Не было вздрагивания или испуганного всхрапа. Длинные ресницы дрогнули, затем медленно поднялись, открыв карие глаза, немного затуманенные сном, но моментально фокусирующиеся. Она не стала метаться. Сначала её взгляд встретился с Эммой, находящейся в сантиметрах от её лица. В этих глазах промелькнула молниеносная вспышка удивления, но не шока. Затем она почувствовала тяжесть своей руки на чужом животе и чужую руку на своей талии. Её бровь поползла вверх. И только потом, следуя направлению ошеломлённого взгляда Эммы, она медленно, с королевским достоинством, повернула голову к двери. К своему сыну, который висел под потолком, как недобрый рождественский ангел. Наступила тишина. Было слышно, как за окном каркает ворона. Реджина медленно, очень медленно, отвела свою руку с живота Эммы и приподнялась на локте. Шёлк пижамы скользнул с её плеча. Она не поправила его. Её взгляд скользнул с парящего Генри на смущённо-паническую Эмму, а затем обратно на Генри.

 — Генри, — её голос был утренним, низким и немного хрипловатым, но абсолютно властным. — Предполагаю, что объяснение этому... — она сделала легкий жест рукой в его направлении, — и этому... — её взгляд скользнул по Эмме, — лежит где-то во вчерашнем вечере. Спускайся. Аккуратно.

 Она произнесла это так, будто просила его слезть со стула, а не спуститься с потолка. И в этой абсолютной, сюрреалистичной невозмутимости было что-то, что заставило и Эмму, и Генри на секунду забыть о собственном ужасе. Магия магии, но невыспавшаяся Реджина Миллс, требовавшая кофе, была силой куда более неумолимой и знакомой. 

Пока Эмма, движимая чисто рефлекторным желанием заземлить ситуацию в буквальном смысле, помогала сыну спуститься вниз (его ноги беспомощно болтались в воздухе, а пальцы ног слегка касались персидского ковра с замысловатым узором), и теперь удерживала его за плечи, пытаясь придать ему вес, на резной тумбочке из черного дерева зазвонил телефон. Его дребезжащий, настойчивый звонок прорезал утреннюю тишину. Реджина, уже сидевшая на краю кровати, вскинула бровь. На тумбочки у кровати Реджины зазвонил телефон. Этот звук всегда означал проблемы. Большие или маленькие, но проблемы. 

— Алло? — её голос был ещё хрипловатым от сна. — Реджина, слава богу, я думала, и ты пропала! — в трубке затараторил голос Мэри Маргарет, звучащий так громко и отчаянно, что его было слышно даже без громкой связи. — Ещё и Нил... Нил рога отрастил! Какие-то... оленьи! Это какой- то дурдом! 

— Мэри, Мэри... погоди, медленнее, — сказала Реджина, вставая с кровати. Её босые ноги утонули в густом ворсе ковра. Она на мгновение встретилась взглядом с Эммой, которая, придерживая слегка подрагивающего (от смеха или ужаса?) Генри, выглядела как загнанный в свете фар олень? Видимо семейное. Она запахнула шёлковый халат, висевший на спинке кресла, его гладкая прохлада обволокла её плечи, и поставила телефон на громкую связь. 

— Эмма пропала, а мой сын отрастил оленьи рога! — голос Мэри нёсся из динамика, наполненный паникой. — Дэвид... ну, с его проблемой я ему помогу, это меньшее из бед. Он внизу в ванной, старается не паниковать... или не пугать меня, я не уверена. 

— Мэри, я тут, — смущённо, но громко произнесла Эмма, всё ещё удерживая Генри, чьи ноги наконец-то обрели твёрдую опору, хотя он всё ещё слегка пошатывался, будто после морской качки. — Нашлась, получается. В трубке наступила мёртвая тишина, нарушаемая лишь лёгким потрескиванием плохой связи и отдалённым, взволнованным голосом Дэвида на заднем плане.

 — Эмма? — наконец прозвучал голос Мэри, теперь полный растерянности. — Но... ты же вчера ушла с нами. Я тебя видела, когда ты пошла в свою спальню. А твой телефон здесь, на тумбочке. 

— Да, — просто сказала Эмма, не зная, что добавить. Картина складывалась, и она становилась всё чудесатее и чудесатее. Реджина подошла к окну и одним резким движением распахнула тяжёлые шторы. Зимнее утро хлынуло внутрь, ослепительно белое от снега, выпавшего ночью. Свет болезненно ударил по глазам, высветив каждую деталь комнаты: портрет предка в золочёной раме, хрустальные флаконы на туалетном столике, и их троих застигнутых врасплох посреди этого беспорядка. 

— Так, — тихо, но чётко произнесла Реджина, глядя на заснеженный сад, где ветви елей гнулись под тяжестью снега. — Судя по всему, это очередное проклятье? рождественская шалость, не знаю. Нужно понять, связаны ли эти события или нет. Мэри, не трогай рога у Нила. Генри, не пытайся больше взлететь. Эмма... — она обернулась, и в её карих глазах, наконец, появилась тень той самой усталости, что была на кухне, смешанная с проблеском чёрного юмора. — Не исчезай, если ты открыла в себе способность телепортации. По крайней мере, пока мы не разберёмся с этой... новогодней чехардой. Внизу, в саду, на безупречном снежном покрове, кто-то уже протоптал целую цепочку маленьких, аккуратных копытцев. Они вели от террасы прямо к окну кухни.