Инвентаризация абсурда

Через час кухня особняка Миллс, ещё вчера пахнувшая праздником, превратилась в штаб по управлению кризисом. Утреннее солнце, теперь яркое и наглое, играло бликами на медных кастрюлях и выхватывало из воздуха мельчайшие частицы пыли. Мэри-Маргарет сидела за массивным столом, вцепившись пальцами в ручку керамической кружки с надписью «Лучшей маме» — подарок от Генри, сделанный в далёкие, относительно спокойные времена. Дэвид остался дома, и Мэри, сжав губы, лишь коротко уверила Эмму и Реджину, что «с мужем всё в порядке» — фраза прозвучала слишком бодро, чтобы быть правдой.

 Из гостиной доносились приглушённые звуки: топот маленьких ног, в перемешку легким стуком дерева о дверной косяк, и сдавленный смех Генри, который, судя по всему, плыл под потолком, как дирижабль.

 Нил с изящными, ветвистыми оленьими рожками, отливавшими на свету тёплым деревом, с азартом носился внизу. Реджина, облачённая в строгий домашний костюм из тёмного кашемира, поставила свою фарфоровую чашку с недопитым кофе на столешницу. Точный, твёрдый, деловой звук отрезал все посторонние мысли. Она обвела взглядом присутствующих, и её карие глаза, хотя и подчёркнуты лёгкой утренней тенью, были ясны и холодны, как лёд на окне. 

— Итак, проведём инвентаризацию абсурда, — её голос был ровным, дипломатично-бесстрастным, каким он бывал на заседаниях городского совета. — Эмма засыпает у себя дома, а просыпается в моей... на моем доме. Генри демонстрирует полное пренебрежение к законам Ньютона. У Нила, судя по звукам, выросла новая, дендрологическая часть гардероба. А с Дэвидом, — она сделала микроскопическую паузу, бросив взгляд на Мэри, слегка сощурив глаза. — Произошло нечто, о чём ты сознательно умалчиваешь, верно? Разумная предосторожность или тактическая ошибка, Мэри?

 Эмма стояла у раковины, спиной к холодному граниту, скрестив руки на груди. Она чувствовала лёгкую дрожь в ногах, как адреналиновое похмелье после утреннего шока. Через окно над мойкой она видела часть сада и те самые загадочные следы-копытца на идеальном снегу. Мэри, под взглядом Реджины, сжала кружку так, что костяшки пальцев побелели. Горячий пар поднимался, касаясь её подбородка. 

— Всё... всё так, — выдохнула она, наконец. — Это не похоже на проклятие, Реджина, — наконец проговорила Эмма, отталкиваясь от столешницы. Её взгляд анализировал ситуацию, отсекая эмоции. — Никакой глобальной угрозы, тотального страдания. Никто не превратился в камень, город не уснул на сто лет. Это... — она искала слово, глядя, как за дверью промелькнула тень с рогами, — на какие-то точечные, почти что... безобидные шалости. Как если бы само Рождество решило над нами подшутить. В воздухе, помимо горьковатого аромата свежесваренного кофе, всё ещё витал тот самый сладкий, манящий шлейф от вчерашней красной коробки, стоявшей теперь на буфете. Запах волшебства, которое было не зловещим, а странно... весёлым.

— Так, значит, надо понять, первое насколько это перманентно. Я про полёты Генри и рога моего брата, — Эмма устало провела пальцами по вискам, где уже начинала пульсировать головная боль. Голос её звучал сухо, по-деловому, но в глубине глаз плескалась тень беспомощности. — Про мои... перемещения мы не можем проверить так же наглядно. Хотя... Она подняла взгляд и пристально посмотрела на Реджину, стоявшую по другую сторону кухни, будто оценивая не только её, но и само пространство между ними. В воздухе повисло напряжение, густое, как запах кофе. — А ты можешь куда-нибудь переместиться? Не говори мне куда. Просто... попробуй. Я хочу проверить гипотезу. Реджина замерла. Её пальцы, лежавшие на прохладной поверхности гранитной столешницы, слегка подрагивали. 

— Это чертовски глупая идея, Свон, — отрезала она, но в её голосе не было окончательного отказа. Скорее, вызов. 

— Всё, что происходит последние двенадцать часов, чертовски глупо, — парировала Эмма, не отводя взгляда. — Но мы не в Зачарованном Лесу, где каждое второе дерево шепчет ответы. Мы в Сторибруке. И здесь... здесь магия всегда липнет к желаниям. Осознанным или нет. 

Мэри Маргарет, сидевшая за столом, затаила дыхание. Её пальцы разжали ручку кружки. Тишину нарушал только доносящийся из гостиной смех и легкий шуршащий звук — будто кто-то парил слишком близко к шторе. Реджина, с привычным, почти бессознательным высокомерием, которое даже после всех этих лет прорывалось в моменты применения магии, сделала отточенный взмах рукой. Воздух на кухне особняка сгустился, зарядившись озоном и запахом горелого миндаля — её фирменной «подписью». В следующий миг она исчезла, растворившись в клубах фиолетового дыма, как и просила Эмма, не говоря куда. 

— Так, кажется, моя гипотеза не работает, — только и успела выдохнуть Свон, почувствовав, как знакомое головокружение охватывает её с ног до головы. Пространство вокруг поплыло, цвета смешались в акварельное пятно. И — щелчок. Ощущение, будто её вырвали из одной реальности и вклеили в другую, более тесную и пропахшую другой жизнью. — Ха, я была права! — воскликнула Эмма, оказываясь нос к носу с Реджиной в тесном пространстве. Солнечный свет здесь был другим — более плоским, он падал из единственного окна, заставленного горшками с геранью. — Я перемещаюсь туда, где ты! — почти по-детски выпалила Свон, и только сейчас до неё дошло, где они. 

Они стояли в гостиной квартиры Мэри-Маргарет. Не в роскошном особняке, а в уютном, немного тесноватом пространстве, заставленном самодельными полками, заваленными книгами и сувенирами. В воздухе витал запах заварного чая, воска от ароматических свечей и пыли со старого ковра. И прямо перед ними, на потрёпанном диване с вязаным пледом, сидел Дэвид. Мужчина, застигнутый врасплох, резким движением положил большую диванную подушку себе на колени, прикрываясь ею, как щитом. На его лице — обычно таком открытом и добродушном — застыла смесь крайнего смущения, паники и тщетной попытки сохранить остатки достоинства. Он выглядел так, будто его поймали на чём-то бесконечно постыдном. 

— Привет, девочки, — проговорил он, и его голос прозвучал неестественно бодро, словно он пытался убедить их, что сидеть в субботнее утро на диване, прикрываясь подушкой, — это совершенно нормально. Эмма удивлённо посмотрела на отца, а затем — на Реджину. Та замерла, её пронзительный взгляд был прикован к Дэвиду. В её глазах читался не сарказм, а стремительный анализ ситуации, попытка понять, что именно они прервали. И в этой тишине, нарушаемой лишь тиканьем старых настенных часов в форме котёнка, наступило полное понимание неловкости момента. Инстинктивно, движимая желанием оградить отца от этого испепеляющего взгляда, Эмма шагнула вперёд и встала напротив Реджины, спиной к Дэвиду, словно живой щит. 

— Перенеси нас обратно, — тихо, но очень чётко произнесла она, глядя Реджине прямо в глаза. — Пожалуйста. Сейчас же. В её голосе звучала не просьба, а требование, приправленное щепоткой паники и огромным количеством смущения. Волшебство, которое только что казалось захватывающим доказательством её теории, теперь ощущалось как грубое вторжение в частную жизнь. И Эмма Свон, шериф, ненавидела вторжения. 

*** 

Когда они материализовались обратно на кухне особняка с глухим хлопком разреженнего воздуха, Мэри взволнованно стояла посреди комнаты, будто на раскалённой сковороде. 

— Кажется, я поняла, в чём дело. По крайней мере, частично, — заявила Эмма, всё ещё не отходя от Реджины. Их плечи почти соприкасались, от Реджины всё ещё тянуло далёкой магией перемещения. Мэри переводила взгляд с одной на другую, её брови почти исчезли под чёлкой. — Генри! — позвала Эмма, наконец сделав шаг в сторону. Её голос прозвучал с той чёткой, интонацией Шерифа, что не предполагала споров. — Подойди сюда... Вернее, подлети. И дядю своего не забудь. 

Через мгновение в дверном проёме, с лёгким шелестом воздуха, показался Генри. Он плыл в полуметре от пола, осторожно перебирая руками, будто пловец. За ним, топая ногами в пижаме с оленями (теперь это выглядело как дурная шутка), вбежал Нил. Его маленькие рожки, покрытые гладкой, тёплой на ощупь корой, зацепились за косяк, и он сердито топнул ногой. 

— Генри, — Эмма положила руки ему на плечи, пытаясь физически «приземлить» ситуацию. — Скажи, о чём ты думал в последние дни? Какое-то особенное желание? О чём мечтал? Генри покраснел так, что его веснушки слились в единое розовое поле. Он избегал взгляда бабушки. 

— Я... читал комиксы. Думал, как было бы круто уметь летать. Как Тор. Или Доктор Стрендж. Без всяких костюмов, просто... так. Эмма кивнула, будто поставила галочку в невидимом протоколе. В этот момент Нил дёрнул Реджину за штанину дорогих пижамных брюк. Та, не глядя, наклонилась и подхватила мальчика, умело избегая его рогов. Он тут же устроился у неё на руке, уткнувшись носом в шелк её халата. 

— Дэвид вчера упоминал, что после горок они ещё на оленях катались на пощади, — тихо добавила Мэри, обнимая себя за плечи. — Нил не отпускал эту тему весь вечер.

 — Кстати, о папе, — Эмма повернулась к матери. — Это ведь не его желание, да? То, что с ним случилось. Мэри вспыхнула так, будто её щёки обдали кипятком. Она отвела глаза к окну, где на подоконнике стоял забытый кем-то бокал с остатками сидра. 

— О, Господи, — тихо прошептала Реджина, и в её голосе послышалась знакомая, остекленевшая от изумления усмешка. — В тихом омуте, Мэри Маргарет... В тихом омуте. Она покачала головой, и свет из окна поиграл в её тёмных волосах, выхватывая серебряную нить у виска. — Ты думаешь, что наши мелкие, сиюминутные желания исполняются? — уже серьёзно, оценивающе спросила она Эмму, поглаживая Нила по спине. Мальчик мурлыкал, как котёнок. 

Свон кивнула, скрестив руки на груди. В её позе была вся её неловкость, вся растерянность и вся упрямая решимость докопаться до истины. 

— То есть твоё... — начала Реджина, и её взгляд стал пристальным, проникающим. Эмма кивнула ещё раз, быстрее, избегая подробностей. Её собственные щёки слегка порозовели. 

— Так, — Реджина взяла управление на себя, как делала это бесчисленное количество раз на заседаниях совета. — Мэри, ты идёшь к Дэвиду. И вы там как- то... разбираетесь с его... проблемой. — Она сделала небольшую, красноречивую паузу, поморщившись от отвращения, отгоняя сцены в голове. — Кстати, что он, собственно, хотел?

 Мэри, всё ещё красная как маков цвет, прошептала, глядя в пол: — Зимнюю резину... для своей машины. Говорил, что на летней в гололёд страшно нас возить. Воцарилась тишина. Даже Генри перестал барахтаться в воздухе. Все смотрели на Мэри, которая, кажется, готова была провалиться сквозь дорогой паркет. А потом тишину разорвал сдержанный, хрипловатый смешок Эммы. За ним бархатный смех Реджины. И вот уже все, включая зависшего Генри и не понимающего юмора Нила, смеялись над абсурдом, над нелепостью, над этой удивительной, странной и такой очень-очень человеческой магией, что поселилась в их доме вместе с Рождеством. 

— В нашей семье даже Рождество не может быть спокойным, — усмехнулась Эмма, проводя рукой по лицу. 

— Погоди, Реджина, а ты что-то загадывала? Вопрос повис в воздухе, густом от запаха перегоревшего кофе и сладковатого, назойливого шлейфа волшебства. Реджина замерла, слегка отстранившись, будто вопрос был физическим касанием. Её взгляд, тёмный и непроницаемый, как вода в колодце её старого замка, устремился куда-то внутрь себя. Она перебирала в памяти вчерашний вечер: тепло камина, тяжесть бокала в руке, смех Нила, цветные огни гирлянд, отражающиеся в тёмном вине. Искала ли там шепот собственного тайного хотения? Ту самую мимолётную, неоформленную мысль, которую можно было бы назвать желанием? 

— Нет, — наконец произнесла она, и её голос прозвучал ровно, почти плоско, как отполированный гранит столешницы. Она посмотрела прямо на Эмму, и в её карих глазах не было и тени той лукавой усмешки или привычной защитной маски. Была лишь усталая ясность. — Я ничего не загадывала. Ни сознательно, ни... как вы. Я думала только о том, чтобы всё прошло хорошо. Чтобы ужин не пригорел. Чтобы Нил не раскапризничался. Чтобы... — Она сделала крошечную, почти незаметную паузу. — Чтобы всё было спокойно. Эмма пристально смотрела на неё, её взгляд сканировал малейшие признаки лжи: сужение зрачков, напряжение в уголках губ, микродвижение рук. Она не нашла ничего. Только ту самую, знакомую усталость и странную незащищённость. 

— Интересно, — медленно проговорила Эмма, отводя взгляд к окну, где снег слепил глаза своей девственной белизной. — Кто-то помнит, что мы делали все... кроме Реджины?

 Мэри нахмурилась, пытаясь собрать в голове обрывки вчерашнего вечера, как кусочки разбитой ёлочной игрушки. Генри, опустившийся наконец на стул (который заскрипел под ним, будто жалуясь на нарушение законов физики), устремил взгляд в потолок. 

— Мы все... ели печенье, — тихо сказала Мэри, и её слова упали в тишину, как камень в воду. — Сначала Генри, потом ты Эмма, а потом Реджина дала печенье Нилу....Затем Дэвид раздал нам. Реджина кажется не ела это печень... Все взгляды снова устремились на Реджину. Та стояла, обнимая спящего Нила, чьи рожки мирно покоились на её плече. На её губах играла странная, не то горькая, не то понимающая улыбка. 

— Я не ела, — просто сказала она. — Я была... занята. Нил на руках, готовка. А потом... потом уже и не осталось... Она произнесла это без упрёка, как констатацию факта. Но в этих словах прозвучала целая история. Истории о том, как она всегда немного в стороне, как бы ни старались. О том, как роль хозяйки, мамы, иногда оставляет её по ту сторону праздничного стола, по ту сторону простых, глупых радостей вроде волшебного печенья. Эмма почувствовала, как в груди что-то ёкнуло — неловко и горько. Она посмотрела на яркую, теперь пустую коробку на столе. Ключ. Ключ ко всему этому абсурду.

 — Кажется, это наша зацепка, — тихо сказала Эмма, и её голос прозвучал уже не как у детектива, нашедшего улику, а как у человека, понявшего что-то важное и не очень приятное. Она посмотрела на Реджину. И в этом взгляде было не торжество от разгадки, а что-то другое. Почти извинение. Признание того, что в самом центре этой семейной бури волшебства оказалась единственная, кто остался на земле. Без рогов, без левитации, без неловких перемещений и внезапных подарков судьбы. Просто она. Реджина Миллс. Которая всего лишь хотела, чтобы вечер прошёл хорошо. 

— Мэри, а где ты вообще взяла это печенье? — спросила Миллс, и её голос приобрёл тот особый, низкий оттенок, которым она вела заседания городского совета. Он резал воздух, как лезвие. Её пальцы слегка сжали плечо Нила, который, почувствовав напряжение, заворочался у неё на руках. Мэри Маргарет, всё ещё не оправившаяся от предыдущего обсуждения, вздрогнула, будто пойманная на чём-то. Она отвела взгляд, её пальцы нервно перебирали край свитера.

 — Эм... я вчера столкнулась в магазине с незнакомцем. Он хотел купить это печенье, последнюю коробку. Я... упомянула, что Нил их очень любит. И он, купив, просто... отдал мне. В подарок. Сказал: «Для вашего сына». Она произнесла это с лёгкой, виноватой улыбкой, будто извиняясь за свою чрезмерную доброту или за то, что приняла подарок от странного человека. Но в тишине кухни слова повисли, тяжёлые и многозначительные. Реджина замерла. Её взгляд стал остекленевшим, устремившись куда-то сквозь стену. — Незнакомец, — повторила она медленно, растягивая слово. В Сторибруке не было настоящих незнакомцев. Только те, кого ты ещё не вспомнил, или те, кто очень старается таковыми казаться.

 — Опиши его. Мэри замялась, её взгляд побежал по потолку, пытаясь выудить детали из праздничной суеты вчерашнего дня. 

— Смуглый. В тёмном, немного поношенном кожаном пальто. Взгляд... усталый. Но пронзительный. Голос низкий, хрипловатый. Вежливый. Реджина медленно, будто против своей воли, перевела взгляд на Эмму. Та уже стояла прямо, её поза потеряла расслабленность, все мышцы были натянуты, как струны. Инстинкт уже щёлкал в её голове, складывая пазл: случайная встреча, подарок, немыслимые последствия. 

— Он знал тебя? — спросила Эмма у матери, но смотрела при этом на Реджину. 

— Нет! То есть... не представился. Просто сказал: «С наступающим». — И отдал коробку, — тихо добавила Реджина, не как вопрос, а как утверждение. Её собственные пальцы вчера почувствовали эту странную теплоту. Теперь это ощущение вернулось, холодной волной пробежав по спине. Мэри кивнула, глаза её округлились от нового осознания.

 — Ты думаешь, он... подстроил? Знает о печенье? 

— В Сторибруке, Мэри, — Реджина произнесла с ледяной, безрадостной усмешкой, осторожно передавая сонного Нила на руки к матери, — ничего не происходит просто так. Особенно дарёное. И особенно перед Рождеством. Она подошла к пустой красной коробке, стоявшей на буфете, и взяла её в руки. Картон был теперь обычной температуры, но от него всё ещё тянулся тот едва уловимый, сладкий и опасный запах — смесь ванили, корицы и тёмного леса, в котором легко заблудиться. 

— Нам нужно выяснить, кто он, — сказала Эмма, и её голос приобрёл тот самый, стальной тон. Тон охотника. — И главное зачем он это сделал. Подарил нам... коробку с хаосом. В этот момент Генри, всё ещё сидевший на стуле, тихо произнёс: — А что, если он не хотел зла? Может, он просто... дал шанс. На чудо. Пусть и нелепое. Предположение Генри повисло в кухне ранним Рождественским утром.

—Будем наедятся, что эти шалости пройдут так же быстро, как и появились. 

—Бедный Дэвид, — про себя прошептала Мэри