Рождественский хаос в особняке Миллс

Реджина сидела в глубоком кресле у камина в гостиной особняка, где огонь уже догорал, оставляя лишь тёплые, потрескивающие угли, пахнущие яблоневой древесиной. Она была островком уставшего спокойствия посреди бушующего, тихого абсурда. Рядом, на спинке дивана, обитого плотным, прохладным на ощупь бархатом цвета бургундского вина, балансировал Генри. Он цепко держался за резное дерево, его пальцы побелели от напряжения, но стоило им на секунду ослабнуть и он медленно, как пушинка, начинал подниматься вверх, к лепному потолку с фресками, изображавшими какие-то забытые аллегории. 

Тогда Эмма, двигаясь с привычной полицейской резкостью, но смягчённой утренней усталостью, ловила его за подол свитера и мягко, с лёгким шуршанием ткани, возвращала на твёрдую почву персидского ковра с витиеватыми узорами. На коленях у Реджины, отягощая шёлк её халата, лежала не просто книга. Это был старый, массивный фолиант в потёртой коже, пахнущий пылью, сухими травами, старыми чернилами и памятью. Её «книга заклинаний». Пальцы Реджины медленно перелистывали пергаментные страницы, шуршавшие, как осенняя листва под ногами в Зачарованном Лесу. 

На низком кофейном столике из тёмного дерева стояла её фарфоровая кружка с позолотой, от которой теперь тянулся едва уловимый, остывший горьковатый аромат арабики. А по периметру комнаты носился ураган в образе трёхлетнего мальчика. Нил, с его новыми, изящными рожками, которые отливали на свету тёплым медовым оттенком и казались на удивление лёгкими, но всё же заставляли его слегка крениться на поворотах. Его босые ноги шлёпали по гладкому паркету, смешиваясь со звуком его собственного счастливого хихиканья. Он нёсся мимо дивана, за который держался Генри, почти задевая его рогами, обходил высокие напольные вазы и пытался «бодать» тени на стенах. Эмма, сбив дыхание, совершала за ним челночные рейды, её носки скользили по ковру, а волосы выбивались из небрежного пучка. 

— Ну что, ничего? — выдохнула Эмма, наконец поймав брата за талию и опустившись с ним на диван с другой стороны от Реджины. Она чувствовала, как быстро бьётся его маленькое сердце сквозь тонкую пижамку, а сам он, горячий и немного липкий от возни, тут же устремился поползти через колени Эммы к Реджине, к той самой книге. 

Эмма откинулась на спинку дивана, закрыв глаза на секунду. В ушах ещё стоял топот и смех, а в ноздрях смешивались запахи: дерева, тлеющего в камине, старой книги, холодного воздуха, просачивающегося от окон, и едва уловимого, сладковатого шлейфа, который, казалось, теперь навсегда впитался в складки одежды и обивку мебели — призрачный аромат волшебного печенья. Они сидели в эпицентре тихой, домашней бури, и книга на коленях Реджины была молчаливым свидетелем того, что даже самая могущественная магия иногда не в силах совладать с простым семейным хаосом. Реджина закрыла древний фолиант с глухим, весомым стуком, будто захлопнула дверь в прошлое. Кожа переплёта, холодная и слегка липкая от времени, на мгновение прилипла к её ладони. Она покачала головой, жест, в котором читались и разочарование учёного, и странное облегчение. Книга с тихим шорохом заняла своё место на кофейном столике рядом с кружкой, и её пыльный, терпкий запах смешался с ароматом остывшего кофе. Нил, словно чувствуя освободившееся пространство, радостно и неловко, цепляясь своими новыми рожками за складки халата, перебрался на её колени. Его маленькое тело было тёплым и тяжёлым, как мешочек с гречкой, а запах детского шампуня и чего-то дикого, лесного, возможно от оленьих рогов Нила, ударил ей в нос. 

— Кажется, ты навсегда завладела сердцем моего брата, — усмехнулась Эмма, наблюдая, как мальчик уткнулся в Реджину. Голос её звучал хрипловато от усталости, но в нём сквозила тёплая, почти нежная ирония. — Кто бы мог подумать. Злая... — она сделала театральную паузу, дав слово повиснуть в воздухе, пахнущем пеплом от камина и сладкой ванилью, — Реджина Миллс, любимица ребёнка Прекрасного принца и Белоснежки. 

— Мисс Свон... — начало было возмущённо звучать её имя, но голос Реджины потерял стальную опору ещё до того, как фраза закончилась. Он просто растаял, как иней на стекле в тёплой комнате. Потому что после этого утра, после тишины на кухне и этого странного, немого понимания, которое повисло между ними, она точно знала - Эмма говорит не только про Нила. Эти слова, обёрнутые в колкость, были ключом к чему-то другому. К признанию. К битком набитому чемоданам их общего прошлого, которые наконец-то решили распаковать не с криками, а с усмешкой. 

— Ма, но всё же, если это просто рождественский пранк, — начал рассуждать Генри, его голос звенел в высокой ноте подростковой надежды. Эмма, не глядя, потянула его за руку к себе. Её пальцы, тёплые и твёрдые, обхватили его плечо, и она мягко, но неумолимо усадила его на диван рядом с собой. Пружины под дорогой обивкой жалобно скрипнули. Теперь он сидел, прижавшись к ней боком, его ноги твёрдо стояли на ковре словно временное заземление. — То, может, оно пройдёт само? Как... как эффект от странного эля или переедания? К полуночи, например? 

 Он посмотрел на мать, а затем на Эмму, ища подтверждения своей, самой разумной в этот безумный день, гипотезе. В его глазах отражался не только свет догорающего камина, но и непоколебимая вера в то, что все истории, хоть и возможно даже самые абсурдные, должны иметь логичный и, желательно, счастливый конец. 

— Думаю, всё-таки надо будет позвонить Белль, — задумчиво произнесла Реджина, опуская Нила с колен на пол, где его босые ноги сразу же утонули в густом ворсе персидского ковра. — Возможно, она сможет найти похожие случаи в библиотеке Голда. В его архивах явно должно быть описаны подобные случаи. Может, кто-то украл у фей пыльцу и испек с ней печенье... - начала предлагать варианты Миллс. Нил в свою очередь весело подбежал к сестре и осалил её по ноге, тут же отпрыгнув с хихиканьем. Его рожки, казалось, совсем не мешали ему, а лишь придавали азарта этой игре в догонялки. 

— Если бы моя мать была чуть разумнее, — Эмма позволила себе ускользнуть от нападок брата, сделав шаг в сторону, — то мы могли бы оставить детей с ней и сходить в лавку Голда сами. Но, судя по сегодняшнему утру, на моих родителей надежды нет. — Она произнесла это с преувеличенным вздохом, но в уголках её глаз заплясали весёлые морщинки. 

Она отпустила Генри, и тот, будто пробковый шарик, выпущенный из-под воды, взмыл к потолку, сразу же отвлекая на себя восторженное внимание Нила. Теперь погоня велась по вертикали. Реджина хищно улыбнулась, и этот оскал был лишён былой ярости — теперь в нём читалась лишь тёплая, понимающая насмешка над всем этим хаосом. Она откинулась на спинку кресла, и тёмный шелк её халата слился с бархатной обивкой цвета спелой сливы. 

— Честно, я немного удивлена, как ты их выдерживала в Зачарованном Лесу, — усмехнулась Эмма, стараясь не думать о том, свидетелями чего они с Реджиной стали в доме родителей Свон. Её голос был приглушённым, интимным, рассчитанным только на одну пару ушей. — Там, наверное, не было укромных углов, куда можно было бы сбежать от маленьких «благодарных подданных». Реджина провела ладонью по гладкой, прохладной поверхности подлокотника кресла, будто вспоминая другую фактуру — грубую кору деревьев, холодный камень тронного зала.

 — В Лесу, дорогая, были другие методы контроля, — её голос звучал низко и ровно, как отдалённый гром. — Тишина, страх и чёткое понимание последствий. Гораздо менее... изматывающие, надо признать, чем этот текучий, вечно двигающийся хаос. Но и несравненно более скучные. Она посмотрела на Эмму, и в её взгляде, обычно таком остром, теперь плавала тень той самой усталости, что родилась не от угроз, а от бесконечной, шумной жизни. От рогов, цепляющихся за дверные косяки, от смеха, раздающегося под потолком, от неловких семейных тайн и от этого странного, нового ощущения — что она часть всего этого. Не повелительница, а просто женщина.

 — Звони Белль, — кивнула Эмма, её взгляд скользнул по комнате, где танцевали пылинки в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь высокие окна. — А я... попробую убедить этого маленького лесного духа, что бодать сестру не самая рождественская традиция.

 *** 

Реджина разогревала вчерашнюю лазанью в огромной, блестящей духовке, когда зазвонил стационарный телефон на стене. Запах томатного соуса, пармезана и прогретого базилика наполнял кухню, смешиваясь с горьковатым ароматом свежесваренного кофе. Из гостиной доносились возня и сдавленный смех, Эмма явно проигрывала в войне с двумя мальчишками, один из которых мог парить у потолка. 

— Алло? — Реджина прижала трубку к уху, прислушиваясь к прерывистому дыханию на том конце провода. 

— Реджина, я думаю, это мог бы быть Ниссе, — проговорила Белль, и её голос звучал так, будто она только что поднялась по крутой лестнице библиотеки или бежала через весь город. И в этот момент раздался настойчивый стук в массивную входную дверь, от которого слегка задребезжали хрустальные подвески люстры в прихожей. 

— Я открою! — донёсся голос Эммы из гостиной, и тут же Реджина услышала тот же голос, но приглушённый и искажённый, прямо в трубке. Эмма, видимо, проходила мимо телефонной розетки в коридоре. 

— Привет, Белль... Реджина, прикрыв ладонью микрофон, достала из духовки дымящуюся форму с лазаньей, от которой тут же повалил согревающий пар. Поставив её на деревянную подставку, она вышла в прохладный полумрак коридора как раз в тот момент, когда Эмма распахивала дверь. На пороге, в обрамлении ослепительно белого зимнего света, стояла Белль. С неё капали тающие снежинки, а щёки горели румянцем от мороза. Она снимала вязаную шапку, и её взгляд сразу же устремился вглубь дома. 

— Это Ниссе, — повторила она, переводя дыхание и встречаясь взглядом с Реджиной. Её глаза, обычно такие мягкие и задумчивые, сейчас горели азартом исследователя, нашедшего потерянную главу. И тут же её ноздри дрогнули, уловив знакомый запах. — Это... лазанья? — она невольно усмехнулась, и в этой усмешке было что-то невероятно домашнее и сбивающее с серьёзного настроя.

 Среди снега, магии и древних духов — тёплый запах вчерашнего ужина, разогретого на скорую руку. Контраст был настолько резким, так типично сторибрукским, что на мгновение даже Ниссе показался не такой уж грозной проблемой. Мимо них, с топотом босых ног по полированному паркету, промчался Нил. Его оленьи рожки, казалось, стали уже неотъемлемой частью силуэта, и они ловко миновали дверной косяк, не задев его. Мальчик, уловив знакомый, манящий запах, радостно выкрикнул: «Лазанья!» — и скрылся в глубине кухни. Следом, с лёгким шелестом воздуха и довольным возгласом, пролетел Генри, на мгновение зависнув в дверном проёме, словно диковинная птица в клетке роскошного особняка. 

— Ого, — выдохнула Белль, и на её лице расцвела удивлённая, живая улыбка. Она снимала тёмно-синее пальто, с которого осыпались кристаллики снега, таявшие на чёрно-белой плитке прихожей с тихим шипением. 

— А вы не врали. Это... впечатляет. Она повесила пальто на медную вешалку в форме ветки, затем сняла шерстяные варежки, пальцы её были холодными и слегка покрасневшими. 

Из объёмной кожаной сумки, пахнущей старыми книгами и зимним воздухом, она осторожно извлекла том. Это была не просто книга скандинавских сказок. Это был тяжёлый фолиант в потертом переплете из тёмной, почти чёрной кожи, украшенный тиснёным узором из переплетающихся ветвей и рун. Бумага внутри была плотной, желтоватой, а буквы были вычурными, словно выведенными пером много веков назад. Белль прошла на кухню, где Реджина уже расставляла тарелки. Воздух здесь был густым и тёплым, пропитанным пряными запахами вчерашнего праздника, которые теперь смешивались с острым, холодным шлейфом, принесённым Белль с улицы. 

— Присаживайся, — кивнула Реджина в сторону стола, сама ставя форму с лазаньей на подставку из слюды. — Рассказывай, что за Ниссе такой, что устроил в моём доме... детский сад с элементами цирка. Белль положила книгу на кухонный стол с глухим, весомым стуком. Пыль с её обложки взметнулась в луч утреннего солнца, пробивавшегося через окно над раковиной. Она открыла книгу, и страницы с шуршанием, похожим на шелест осенней листвы, раскрылись на нужном месте. В тексте рядом с изящной гравюрой, изображавшей маленького, бородатого человечка в красном колпаке, кто-то из прежних владельцев сделал пометки на полях старыми, побуревшими чернилами.