Исчезнувшая грань

Они сидели за массивным дубовым столом в столовой особняка Миллс, где потрескивание камина смешивалось с тихой рождественской мелодией, доносящейся из старого патефона в углу. Стол ломился от яств: тут была и идеально зарумяненная индейка, пахнущая шалфеем и лимоном, и клюквенный соус, яркий, как рубины из королевской сокровищницы, и воздушное картофельное пюре, тающее во рту и конечно фирменная лазанья Мэра. Блюда передавались по кругу под.

Дэвид и Мэри Маргарет подняли свои бокалы. Их тост был простым и искренним, о доме и семье, а за окном, в густой синеве зимнего вечера, медленно падал первый пушистый снег, оседая на еловых ветвях в саду.

Нил, сонный и довольный, устроился на коленях у Реджины, которая с королевской точностью, но материнской нежностью накладывала ему пюре в свою же фамильную тарелку. Мальчик болтал ножками в шерстяных носках, ударяя пятками по резной ножке стула с легким постукиванием.

Генри, оживленно жестикулируя, рассказывал об идее нового рассказа. О фэнтезийной саге о маге, потерявшем память в маленьком приморском городке. Его слова витали в воздухе, смешиваясь с ароматом жареного мяса, яблочного сидра и воска от догорающих свечей.

Эмма сидела, откинувшись на спинку стула с грифонами на подлокотниках. Её поза казалась отстраненной, будто шериф, наблюдающий за периметром, но каждый мускул был расслаблен, а взгляд мягким. Она водила указательным пальцем по тонкому, прохладному краю бокала, извлекая едва слышный, высокий звон, и смотрела на Нила, а потом на Реджину. Бывшая королева держалась с привычной, небрежной грацией: одной рукой она надежно поддерживала мальчика, а в другой держала бокал темно-рубинового вина, вальяжно закинув локоть на спинку своего стула. Её бархатистый голос, хвалящий писательский дар сына, звучал согревающе, как самый дорогой коньяк. В этот момент, в теплом свете огня, под аккомпанемент семейного гама и треска поленьев, все сложные ярлыки окончательно растворились. Осталась просто семья, шумная, чуть поврежденная, невероятно странная и бесконечно дорогая, собравшаяся за праздничным столом в самом магическом и самом обычном городке на свете.

Эмма встретилась взглядом с Реджиной сквозь тёплую дымку, поднимающуюся от блюд и мерцание свечей в серебряных подсвечниках. И та, вопреки всем ожиданиям, не бросило свой фирменный острый взгляд, а лишь чуть прищурила карие глаза и нежно, по-домашнему улыбнулась, прежде чем вернуться к дебатам с Мэри. Их голоса, перекрывая тихую джазовую мелодию с патефона, были полны преувеличенного драматизма.— ...но в моём пироге, Реджина, есть одна секретная пряность, — настаивала Мэри Маргарет, постукивая вилкой по краю тарелки с лёгким звоном.— Которая, очевидно, предназначена для усыпления бдительности, — парировала Реджина, делая глоток вина. Его терпкий, ягодный аромат смешивался с запахом томатного соуса и пармезана от её лазаньи. — Моё же блюдо держится на трёх китах: отличном вине, идеальном соотношении бешамеля и мацараллы и, разумеется, на нежелании проигрывать.

— Эмма! — Мэри повернулась к дочери, и в её голосе прозвучала почти детская, наигранная обида. — Ну, вот скажи же ей. Пирог ведь получился божественно? Воздушный, яблочный... Ты же любишь яблоки.

Эмма, всё ещё пойманная в паутину своих наблюдений, лишь отрицательно мотнула головой, её взгляд скользнул по сияющей гирляндами ёлке в гостиной. Кажется, она и правда не услышала сути вопроса, лишь его эмоциональную оболочку.

Реджина позволила себе короткий, победоносный звук, нечто среднее между смешком и выдохом.— Вот видишь, Мэри, — произнесла она, и в её бархатном голосе зазвучали знакомые, но теперь лишённые яда ноты триумфа.

 — Даже наша Эмма, которая хоть и питается как подросток, признаёт превосходство лазаньи. Объективный факт.

Только тогда, когда её имя прозвучало из уст Реджины не как вызов, а как мягкое, почти шутливое привлечение внимания, Свон словно очнулась. Она моргнула, ощутив на себе взгляды всех присутствующих: заинтересованный: Мэри, немного обиженный; Дэвида, насмешливый; Реджины, заинтересованный; и любопытный взгляд Генри. Воздух, густой от запаха праздничного пиршества и хвои, на секунду застыл.

— Что? — спросила Эмма, и её собственный голос показался ей слегка приглушённым, будто доносящимся из-под толстого стекла. — О чём... лазанья? Да, конечно. Потрясающая.

Она машинально потянулась за своим бокалом, и её пальцы снова встретились с прохладным хрусталём. Но в этот момент её нога под столом случайно задела не ножку стула, а чью-то тёплую, в тонком шерстяном носке, ногу. Она инстинктивно отдернула её, но было поздно, мимолётный контакт, простой и человечный, наконец-то полностью вернул её в комнату, в этот момент, в эту странную и прекрасную реальность, где Злая Королева хвасталась своим кулинарным мастерством, а она, Эмма Свон, была просто частью семьи за столом. И где на краю этого стола, рядом с вазой, усыпанной инеем из сахарной пудры, всё так же стояла та красная коробка, будто тихий соучастник всего, что происходило.

Эмма допила свой сидр до дна, ощущая на языке сладковато-терпкую остроту яблок и лёгкое шипение газированных пузыриков. Эмма вдруг осознала что что-то пропустила. Что-то важное и кажется это произошло много раньше этого рождественского ужина.

— Ещё сидра, мисс Свон? — голос Реджины донёсся сквозь общий гул, ровный и чуть насмешливый. Она прищурила карие глаза, наблюдая за ней поверх бокала с вином, которое в её руках казалось не напитком, а атрибутом власти.

Эмма лишь кивнула, не находя слов. Движения её были немного механическими, когда она отодвинула тяжёлый дубовый стул, его ножки с глухим скрипом провели по вощёному паркету. Она встала, и резкая перемена позы заставила кровь прилить к вискам.

— Я сама схожу за новой бутылкой на кухню, — объявила она, и её голос прозвучал громче, чем она планировала, перекрывая спор о достоинствах десертов. — А то мой младший брат оккупировал нашу... Королеву. — Она кивнула в сторону Реджины, на чьих руках, словно самое ценное сокровище, мирно посапывал Нил, уткнувшись носом в складки её тёмного свитера. Сцена была настолько мирной, что казалась иконографической. — Кто-нибудь что-нибудь ещё хочет? — Эмма обвела взглядом стол. Её отец отрицательно мотнул головой, Генри увлечённо строил крепость из хлебных корок, а Мэри Маргарет уже что-то живо обсуждала с Дэвидом, забыв о кулинарной битве на мгновение.

Не дожидаясь подробных заказов, Эмма вышла из столовой в прохладный полумрак коридора. Звуки праздника: смех, звон посуды, музыка; тут же приглушились, отступив за массивную дубовую дверь. Здесь пахло иначе: не едой и вином, а воском для мебели, старыми книгами с полок и едва уловимым ароматом белых лилий из вазы на консоли. Её шаги по ковровой дорожке были бесшумными.

На кухне царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов на стене. Здесь всё ещё витал призрачный, но богатый букет праздничной готовки: тмин от пирога, томаты, базилик, сладкая ваниль. Эмма щёлкнула выключателем, и тёплый свет люстры упал на остатки кухонной битвы: грязную посуду в раковине, пятно муки на столешнице, открытые баночки со специями. Она подошла к массивному холодильнику, тоже стилизованному под старину (хотя внутри он был самым современным, каким только могла позволить себе мэр города), и взяла новую бутылку сидра. Стекло было ледяным, почти обжигающим ладонь.

— Мисс Свон, вы уверены, что у вас всё в порядке? — Голос Реджины прозвучал сзади, из полумрака дверного проёма, тихо, но чётко, перерезая тишину. Он был лишён привычной стальной нотки, звучал почти... заботливо. Но Эмма, всё ещё находясь во власти собственных мыслей, словно не слышала. Она замерла, глядя на капли конденсата, стекающие по тёмному стеклу. — Эмма?

Тихие, но уверенные шаги приблизились по ковровой дорожке. За ними последовало лёгкое прикосновение. Ладонь Реджины, тёплая через тонкую ткань блузки, легла на её талию, почти на поясницу. Это был не хватка, не удержание. Скорее, вопросительное касание, проверка связи, попытка вернуть к реальности.

Эмма вздрогнула, всем телом, от кончиков пальцев до затылка. Бутылка едва не выскользнула из онемевших рук. Но через мгновение, узнав это прикосновение, она расслабилась. Мышцы спины смягчились, плечи опустились. Она не обернулась, но её тело ответило молчаливым принятием этого вторжения в личное пространство.

— Я... — её голос сорвался, стал хрипловатым. Она откашлялась, всё ещё глядя перед собой на пятно муки на столешнице. — Да. Всё в порядке. Просто... воздуху не хватило.

Реджина не убирала руку. Её присутствие было плотным, согревающим спину Эммы. Она тоже замолчала, и в тишине кухни снова завладело тиканье часов, теперь отбивающее секунды этого странного, хрупкого перемирия между ними. 

— Сидр? — наконец произнесла Реджина, и её голос снова приобрёл лёгкий, знакомый оттенок насмешки, но без злобы. — Не слишком ли прозаично для такого вечера? В моём погребе есть бутылка шардоне, которая могла бы стереть с твоего лица этот... задумчивый вид.

Её пальцы слегка сжали ткань на талии Эммы — быстрый, почти невесомый импульс, прежде чем рука наконец опустилась. Прикосновение исчезло, но ощущение тепла на коже осталось.

Эмма усмехнулась коротким, сдавленным выдохом, в котором было больше усталости, чем веселья. Повернувшись к женщине, она позволила себе этот немыслимый ещё год назад жест: опустила лоб на её плечо, в тёплую, мягкую ткань тёмного свитера. От Реджины пахло дорогим мылом с ноткой сандала, сухим вином и чем-то неуловимо домашним может, тем самым печеньем.

— Кажется, я устала, Реджина, — лишь произнесла Свон, и её голос, приглушённый тканью, прозвучал непривычно маленько, сдавленно.

Реджина не отстранилась. Не замёрзла, как бывало раньше. Её рука, которая только что лежала на талии Эммы, медленно поднялась и на миг замерла в воздухе, будто выбирая траекторию. Затем пальцы с идеальным маникюром мягко вписались в волосы на затылке Эммы, не гладя, просто положив ладонь на её голову, как ставят тяжёлую, тёплую печать. Это был жест, лишённый сюсюканья, но не лишённый смысла.

— Это, должно быть, эпидемия, — тихо произнесла Реджина, и её голос гудел у самого уха Эммы, вибрируя сквозь ткань.

 — Потому что я, кажется, тоже. Устала от... всего этого.

Она не уточняла, от «чего». От вечного напряжения? От прошлого, которое цеплялось за подол, как репейник? От необходимости быть твёрдой, когда всё внутри просило тишины?

Они стояли так в тихой кухне, под тиканье часов, в облаке смешавшихся запахов: пирога, печенья, вина и друг друга. В соседней комнате доносился сдержанный смех Дэвида и взволнованный шепот Генри, рассказывающего что-то. Нил, наверное, всё ещё спал в гостиной, укрытый пледом.

Это был островок странного, хрупкого затишья. Хрустальная бутылка сидра была тихим свидетелем того, как самые нелепые желания иногда сбываются самым простым образом, позволяя двум уставшим женщинам, наконец, опустить щиты. Хотя бы на пять минут.