ГЛАВА СЕДЬМАЯ

стояла у станка, сжимая в руках шарф, и смотрела на своё отражение в зеркале. Девушка, которая смотрела на меня, выглядела так, будто не спала несколько ночей. Под глазами залегли тени, которые я не могла скрыть даже слоем тонального крема, а плечи казались чуть более сгорбленными, чем обычно. Я поправила лямку купальника и сделала глубокий вдох, заставляя себя сосредоточиться.

В репетиционном зале было душно. Утреннее солнце уже начало прогревать воздух, смешиваясь с запахом канифоли и старого дерева. Где-то в углу стоял концертмейстер, перелистывая ноты, а в центре зала Ольга Викторовна уже выстраивала девочек из кордебалета в линию для отработки второго акта «Корсара».

Я заняла своё место в стороне. На сегодня у меня была только сцена с шарфом — та самая, которую я танцевала уже три года. Я знала каждое движение, каждый поворот головы, каждое дыхание. Я могла танцевать этот танец с закрытыми глазами. И я танцевала его именно так — с закрытыми глазами.

Музыка заиграла, и я начала. Шарф взметнулся в воздух, обвивая мою руку, падая на плечо, скользя по спине. Я кружилась, чувствуя, как ткань струится за мной, как она касается моей щеки, как она обтекает моё тело.

Руки исполняли пор-де-бра, а носки пуант сами поднимались и опускались — свое сознание я просто доверила процессу. Танец был высечен годами тренировок, годами исполнения этой партии. Я пыталась улыбнуться — той улыбкой, которая всегда спасала меня, — но в зеркале я видела только гримасу. Мои руки двигались механически, ноги слушались, но в груди была звенящая пустота. Я сжимала шарф, но он казался мне чужим. Я знала каждую складку, но сегодня ткань не слушалась меня. Она падала слишком рано, слишком тяжело, как мокрое бельё.

— Стоп! — раздался голос Ольги Викторовны.

В зале повисла тишина. Я подняла голову и увидела, что Ольга Викторовна смотрит на меня с выражением оскребенного творца с примесью разочарованной балерины.

— Соколова, — сказала она, и голос её звучал ровно, но в нем слышалась сталь, — подойдите сюда.

Я подошла, чувствуя, как ноги становятся ватными. Кордебалет вмиг зашептался, особенно выделялась Лена, которая излишне театрально перекрыла губы ладонью, будто специально хотела быть мной замечена.

— Вы танцуете так, будто вас нет внутри, — сказала Ольга Викторовна, и каждое её слово падало на паркет, как капли холодной воды. — Технически всё правильно. Но это пусто. Где страсть? Где соблазнение? Где та самая искра, о которой я говорила?

— Я... — начала я, но слова застряли в горле.

— Вы слышали меня на прошлой репетиции, — продолжала Ольга Викторовна, поправляя одну из своих кос. — Я сказала, что у вас нет искры день назад. И что я вижу сегодня? Что она не появилась, все та же пустота.

Я сжала шарф в руках так сильно, что костяшки побелели.

— Может быть, ей стоит попросить у Нины пару советов перед отъездом? — раздался голос из-за моей спины. Это был голос Лены. — Она же теперь прима, наверняка знает, как зажечь искру.

Лена прыснула, прикрывая рот ладонью, а я почувствовала, как кровь приливает к щекам.

— Елена, — отрезала Ольга Викторовна непривычно для нее холодно, как обычно говорила Елизавета Сергеевна, — в моём классе не обсуждают коллег. Особенно в таком тоне.

Но я слышала, как дрогнул её голос на последнем слове. Она не защитила меня — она просто погасила пожар. Репетитор откашлялась в кулак, а после перевела взгляд на шарф в моих руках и сказала:

— Повторите.

Я кивнула и встала в исходную позицию. Музыка заиграла, и я начала снова. Но я знала, что провалюсь. Я чувствовала это каждой клеткой тела. Мои руки двигались, ноги слушались, но внутри ничего не было. Шарф падал, ткань скользила, я кружилась — и на каждом повороте я видела своё отражение в зеркале.

Я пропустила ритм. На мгновение я сбилась, и шарф запутался в моих руках. Я остановилась, чувствуя, как он падает на пол, как ткань касается моих ног. Мои попытки выпутать кисти провалились, но я пыталась продолжать, пока играла музыка. Ее прервали два четких хлопка Ольги Викторовны.

— Я просила вас почувствовать, а вы сбились.

Я остановилась, смотря в пол, на шарф, который лежал у моих ног, как мёртвая птица. Губы приоткрылись, но с них не упало ни слова, только тихий хрип.

— Идите, — сказала Ольга Викторовна, и я подняла на неё глаза. — Сходите, проветритесь. Придите в себя. И завтра попробуйте снова.

Я ничего не смогла ответить, только кивнула и быстро подобрала шарф. Спиной чувствовала на себе взгляды всех — от кордебалета до концертмейстера, — больно обжигающих спину и заставляющих щеки гореть алым.

Я вышла из репетиционного зала. В коридоре было прохладно — кондиционеры работали на полную, и я почувковала, как холод касается моих плеч, остывающей разгорячённой кожи. Я шла, не разбирая дороги, пока не остановилась у окна в конце коридора. Серое петербургское небо медленно, но неумолимо затягивало тучами, обещающими дождя.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Слова Ольги Викторовны всё ещё звучали в голове: «Пустота». В этот момент телефон завибрировал в кармане. Достав его, на экране высветился контакт «Нина».

Я подняла трубку, заставляя себя улыбнуться — той улыбкой, которая всегда спасала меня.

— Алло, Нин? — сказала я, чувствуя, как голос дрожит, но стараясь, чтобы это было незаметно.

— Варя! — Голос Нины был звонким, счастливым, как у человека, который только что получил всё, о чём мечтал. — Ты не представляешь, что случилось! Меня похвалили! Настоящие московские репетиторы! Они сказали, что моя Одетта — одна из лучших, что они видели за последние годы!

— Я очень рада за тебя, — ответила я, и это было искренне. Даже через пустоту внутри я чувствовала, как тепло разливается в груди от её счастья, но тепло смешиваться с чем-то, полностью ему противоположным, и от этого я вжалась ногтями в свое предплечье. — Ты заслужила это.

— Ты не представляешь, Варь, — продолжала Нина, нахаживая круги по комнате, — здесь всё по-другому. Другие репетиторы, другие артисты, другие залы. Я так многому учусь! И Саша... он просто невероятный. Мы каждый день репетируем по шесть часов, а он всё равно находит время, чтобы приготовить мне завтрак. Я чувствую себя так, будто я наконец-то там, где должна быть.

Нина не прекращала говорить, — рассказывала что-то о Большом, о Москве, о том, как они пошли прогуляться с Сашей и после час не смогли прийти к отелю, потому что не находили пешеходный переход, о том, как какая-то местная балерина сказала, что Нина скоро превратится из Голицской в Сейрес из «Черного лебедя» из-за тренировок, а она смеялась. Я стояла, смотря на грустный пейзаж за окном, и механически кивала, иногда вставляя «да» или «круто».

— А как Мирра? — Вдруг спросила Нина, и я почувствовала, как внутри всё сжимается.

На секунду я хотела сказать ей правду. Сказать, что её сестра встречается с тридцатилетним мужиком, который поливает её грязью за спиной. Сказать, что я не справляюсь.

— Всё хорошо, Нин. — Слова вырвались быстрее, чем я успела их осознать. — Она работает, ходит в клуб иногда. Я за ней присматриваю.

— Спасибо тебе, Варь, — сказала Нина, и в голосе её была такая искренняя благодарность, что у меня сжалось сердце. — Я так рада, что ты есть. Что я могу положиться на тебя.

— Всегда, Нин.

— Ладно, мне пора.

У нас ещё репетиция через час. Я позвоню тебе через пару дней, хорошо?

— Хорошо, — ответила я. — Удачи, Нин.

— Спасибо, Варь. Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, — сказала я, и это была правда.

Я сбросила звонок и посмотрела на шарф в своих руках. Он был цвета морской волны, с золотистыми нитями, которые мерцали при каждом движении. Тот самый, который я танцевала уже три года. Тот самый, который сегодня был пустым.

Я стояла у окна в конце коридора. Телефон всё ещё был зажат в руке, экран погас, но я продолжала смотреть на него, будто он мог дать мне ответ. За окном начал накрапывать дождь — мелкий, противный, тот самый петербургский дождь, который пробирается под одежду быстрее, чем ты успеваешь открыть зонт.

Я сжала шарф в руках и уже собралась пойти в гримёрку, переодеться и уйти домой, когда услышала голоса за поворотом. Я замерла. Один голос я узнала сразу — он принадлежал Людмиле Владимировне, замдиректора. С ней говорила женщина, чей голос я не могла припомнить. Он был хрипловатым, с лёгкой картавостью и акцентом, который я не могла определить.

— ...понимаете, девочки нужны особенные, — говорила женщина. — Не просто танцовщицы, а те, кто умеет держать внимание. В кабаре публика капризная. Они хотят видеть красоту, грацию, но чтобы в этом была опасность. Искра, Людмила Владимировна. Та самая искра, которую не выучить в академии.

Я прижалась спиной к стене, чувствуя, как холодный воздух кондиционера касается моей кожи. Я знала, что подслушивать неправильно, но уйти не могла.

— Вы знаете, что я не могу рекомендовать вам балерин, — голос Людмилы Владимировны звучал сухо, официально. — Мариинский театр не поставляет артистов в кабаре.

— Ой, бросьте, — засмеялась женщина, и в этом смехе было что-то тёплое и почти циничное. — Я не прошу вас их вербовать. Я просто спрашиваю. Если у вас есть девушка, которая хочет танцевать, но которой не хватает сцены... ну, вы же знаете. В вашем театре полно талантов, которые сидят в кордебалете и ждут, пока их заметят.

Я затаила дыхание. Мои пальцы сжали шарф так сильно, что костяшки побелели.

Людмила Владимировна молчала несколько секунд. Я слышала, как она щёлкает ручкой — привычка, особенно заметную на собраниях. Она всегда так делала, когда принимала решение.

— В кабаре, — сказала она наконец, и голос её звучал ровно, почти безразлично, — не место для балерин. Это другая эстетика. Другая публика. Другие требования.

— Ну, я не настаиваю, — ответила женщина, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Но я буду в городе до конца недели. Если передумаете — дайте знать.

— Приходите на банкет в этот вторник, присмотрите кого-нибудь из одалисок или других танцовщиц гарема, может, они будут близки к кабаре.

— Обязательно, — по-кошачьи протянула женщина. — Обязательно приду.

На секунду голоса в кабинете прекратились, а потом раздался скрип стула. Опомнившись, будто мне дали пощечину, я тихими, но большими и быстрыми шагами пошла к лестнице. Уже поднимаясь по лестнице, я слышала, как открылась дверь и раздались шаги с легким женским пением.