ПРОЛОГ

Лето в Петербурге было обманчивым и переменным. Утром можно было надевать пальто и шарфы от холода, а уже в обед становилась столько жарко, что хотелось не просто скинуть с себя одежду, а самому скинуться в воды Невы. Из-за этого выкрасть подходящий день для прогулки из графика Нины было очень сложно — кроме вечных тренировок у станка или поиска в бутиках шарфа того оттенка нежно-розового, нужно было учитывать еще и погоду. Но, все же, найти подходящий день для прогулки мы смогли найти.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая фасад театра в тёплый золотистый цвет, и я на секунду зажмурилась, привыкая к свету после полумрака коридоров. Я вышла из служебного выхода Мариинки, придерживая для Нины дверь.

— Спасибо, — Нина выскользнула следом, поправляя подол сего белоснежного платья. — Я сейчас, только Саше скажу пару слов.

— Нин, ты чего? — я дёрнула её за рукав кремового болеро с рюшами, когда она уже сделала шаг обратно к двери. — Пошли уже, а то солнце сядет, и мы так и не погуляем.

— Секунду, — отмахнулась она и, высунув голову обратно в проём, позвала: — Саш! Иди быстрее!

Через пару секунд из-за двери выглянул Саша. На нем была простая, даже слегка мятая черная футболка, а волосы были растрепанны, немного потные после репетиции.

— Я тебя слушаю, моя прима, — улыбнулся он.

— Во-первых, не называй меня так при посторонних, — шикнула Нина, но я заметила, как уголки её губ дрогнули. — Во-вторых, ты не забыл, что я тебе сказала?

Саша закатил глаза с наигранной тяжестью:

— Купить продукты и передать Мирре, чтобы она убралась в комнате.

— Именно, — Нина кивнула. — И главное — не забудь про...

— Про сахаразаменитель и твою любимую клубнику. Я помню, Нина, я не первый день с тобой. — Кивнул Саша, перехватывая её руку и коротко целуя в запястье.

Нина уже открыла рот, чтобы добавить что-то ещё, но я дёрнула её за рукав:

— Нин, ты че, пошли уже? — я выразительно посмотрела на неё, потом на Сашу, потом снова на неё. — Успеешь ещё ему наговорить.

Нина фыркнула, но улыбнулась, отпуская руку Саши.

— Ладно-ладно, — сказала она, поворачиваясь ко мне. — Идём.

Саша махнул нам на прощание и мы двинулись к набережной. Еще пару раз, — два или три, — Нина оборачивалась назад и посылала ему воздушные поцелуи, а он ей.

Солнце уже не просто клонилось к закату. Оно повисло над Невой, разливая по воде расплавленное золото, и я на секунду зажмурилась, чувствуя, как тёплый свет касается лица. Лето в Петербурге всегда было обманчивым, но сегодня оно решило не врать — просто подарить один из тех редких вечеров, которые хочется запомнить.

— Ну и как он это выдерживаешь? — иронично спросила я, когда мы свернули на набережную. — Он же весь день будет бегать по магазинам, а потом сидеть и ждать, пока ты вернёшься.

Нина усмехнулась, поправляя лямку на плече:

— Он сам предложил. Сказал, что хочет быть полезным. И вообще... — она сделала паузу и посмотрела куда-то вдаль, туда, где отражался шпиль Петропавловского собора. — ...он просто хочет сделать меня счастливой, а это не только удачные спектакли. — На мгновение Нина замолчала, а потом, криво усмехнувшись, продолжила говорить. — Представляешь, Варь? Я всегда думала, что любовь — это когда тебе дарят розы и водят по ресторанам. А оказалось... он просто покупает мне клубнику и запоминает, какой заменитель сахара я люблю.

Я засмеялась, но смех вышел короче, чем я планировала. Я смотрела на неё — на её лёгкое белое платье, которое струилось на ветру, на её глаза, которые светились тем особым светом, который появляется только у по-настоящему счастливых людей, — и чувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Гордость, наверное. Или лёгкая, почти незаметная зависть, которую я тут же подавила.

— Ты стала ужасно сентиментальной, Голицская, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Раньше ты носила розовые пальто и делала вид, что тебе всё равно. А теперь — клубника, заменитель сахара и нежные взгляды. Что случилось с той Ниной, которая боялась, что её заменят?

Нина остановилась. Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло то выражение, которое я видела у неё только в самые откровенные моменты.

— Она никуда не делась, — сказала она тихо. — Просто теперь я знаю, что меня не заменят.

— Ладно, — сказала я, нарушая повисшую тишину. — Хватит философствовать. Пойдём уже, закажем кофе, пока кофейня не закрылась.

Мы пошли дальше вдоль набережной. Вода мерцала в лучах заходящего солнца, а где-то вдалеке слышался гул проезжающих машин, но здесь, на этой пустынной набережной, было тихо и спокойно.

— Я нашла это сегодня, — сказала я, останавливаясь.

Она повернулась ко мне, и я протянула ей сложенный в несколько раз лист. Бумага была старой, потёртой по краям, с розовым отпечатком помады на углу и следами пудры, которые остались от моих пальцев, когда я доставала её из ящика тумбы. Она смотрела на меня с лёгким удивлением, пока я протягивала ей эту старую афишу.

— Что это? — спросила она, беря её в руки.

— Открой, — сказала я, и в голосе моём не было привычной игривости. — Увидишь.

Нина развернула бумагу. На мгновение она замерла, а потом я увидела, как её глаза расширились. На афише было её имя, напечатанное чуть ниже названия балета, и фотография, которую я помнила так хорошо. «Жизель». Её первая сольная партия в этой роли, после того, как Гагарина не справилась с ролью и на ее место поставили Нину.

— Это... — начала она, но голос её дрогнул.

— Твой первый спектакль, — сказала я, пряча руки в карманы штанов, — прикинь? Рылась в косметике, хотела выкинуть то, у чего уже истек срок годности. И нашла это.

Она смотрела на афишу, и я видела, как её пальцы слегка дрожат. Она провела по потёртому краю, по розовому пятну помады, которое я случайно оставила, когда впервые нашла её.

— Варь... — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Ты хранила её всё это время?

— Ну, не специально, — ответила я, пожимая плечами с лёгкостью, которая появлялась у меня только тогда, когда мне было неловко. — Она просто лежала в ящике. Я не знала, что она там, пока случайно не наткнулась.

Нина подняла на меня глаза. В них блестело что-то, чего я не видела уже очень давно. Не слёзы — нет, Нина Голицская теперь редко плакала, наверное, воспоминания о том, когда она боялась, что её заменят, и когда она выходила на сцену в роли второй одалиски, сжимая в руках свою мечту.

— Ты помнишь, как я впервые танцевала Жизель? —Сспросила она.

— Помню, — ответила я, и улыбнулась. — Ты вышла на сцену, и я стояла за кулисами и думала: «Ну всё, теперь мы её потеряем. Она станет примой и забудет о нас, смертных».

— Я не забыла.

— Я знаю. — Я оторвала взгляд от афиши и посмотрела на неё. — Но это было начало чего-то большого. Для тебя, конечно.

Нина молчала, глядя на афишу. Её пальцы всё ещё гладили потёртый край бумаги, и я видела, как она рассматривает строчки, напечатанные на ней, — своё имя, название балета, дату. Мой взгляд упал на отпечаток помады на углу. Я помнила эту помаду — оттенок «алый закат», который я купила в тот день на рынке. Я тогда красила губы в коридоре, перед тем как идти в зрительный зал. И, наверное, оставила этот след, когда держала афишу в руках.

— А сейчас я прима-балерина, танцую главные роли, билеты на спектакли со мной продают с меткой «звездный состав», — она говорила это легко, почти небрежно.

Нина не хвасталась — она просто констатировала факт. И в этом было что-то такое... правильное. Как будто она наконец выросла в ту самую роль, которую всегда должна была играть.

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, как будто это было неважно. — Наша скромная корифейка теперь главная звезда Мариинки. А я всё ещё танцую этот чёртов шарф в «Корсаре».

Нина подняла на меня глаза. В них жалость, которую она сразу же потушила, от чего у меня сжалось горло. Нина никогда не жалела меня открыто, потому что знала, что я этого не выношу.

Я отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой короткой паузы. Нина умела молчать так, что это молчание говорило больше слов.

— Варь, — сказала она, и голос её был мягким, почти осторожным. — Ты же знаешь, что я всегда помогу тебе, если ты захочешь...

— Если я захочу? — перебила я, и голос мой прозвучал резче, чем я планировала. Я тут же взяла себя в руки, улыбнувшись той самой лёгкой улыбкой, которая всегда спасала меня в неловких ситуациях. — Нин, я не хочу, чтобы ты меня жалела. Я просто говорю факты. Ты — прима, я — девушка с шарфом.

— Ты не просто девушка с шарфом, — сказала Нина, и в голосе её появилась та особенная твёрдость, которую я слышала у неё только на сцене. — Ты — Варя Соколова. Ты знаешь все сплетни, ты держишь в руках всю кухню театра, и без тебя я бы не была там, где я сейчас.

Я засмеялась, но смех вышел короче, чем я хотела.

— Ой, брось, — сказала я, отмахиваясь рукой. — Я просто давала тебе советы. Ты сама всё сделала.

— Может и так, думаешь, как хочешь, но ты была рядом. Была рядом, когда я тряслась от страха, когда танцевала Мирту, когда ссорилась с Ильей.

Я хотела сказать что-то остроумное, что-то, что переведёт разговор в привычное русло, но слова застряли в горле.

— А теперь, — продолжала Нина, и я видела, как она делает глубокий вдох, — я уезжаю. В Большой. На гастроли.

Я остановилась и посмотрела на неё. Солнце уже почти село, и в его лучах лицо Нины казалось светящимся от ее бледности, почти фарфоровой кожи без румянца.

— В Большой? — Переспросила я. — А ты говорила, что там не очень любят приезжих.

— Не любят, — согласилась она, и улыбнулась. — Но мне предложили танцевать Одетту-Одилию. Я не могла отказаться.

— Одетту-Одилию? — я присвистнула, стараясь, чтобы голос звучал легко, хотя внутри всё сжалось от гордости и лёгкой, почти незаметной зависти. — Ну, прима, ты даёшь. Скоро я буду говорить: «Я знала её, когда она танцевала в кордебалете».

— Ага, — сказала она, поднимая глаза в небо, будто уже была там, на вершине, на лучшей сцене мира после триумфального выступления.

Я же смотрела на нее, чувствуя, как внутри живота начинает что-то крутить. Хотелось обнять ее, поздравить, но руки, умеющие творить волшебство на сцене, вдруг были скованы и висели вдоль тела.

— А кто же будет танцевать с тобой? — спросила я, чтобы заполнить тишину, хотя уже знала ответ.

— Саша, — сказала она, и при этом имени её лицо чуть смягчилось. — Он едет со мной. Как партнёр.

— Ну конечно, — усмехнулась я. — Он даже клубнику за тобой бегает. Тебя не оторвать друг от друга.

Нина улыбнулась, но я заметила, как на мгновение её взгляд стал серьёзнее, почти задумчивым.

— Я буду скучать по тебе, — сказала она тихо, и от этих слов у меня перехватило дыхание. — Ты остаёшься здесь. А я уезжаю.

— Ты уезжаешь на гастроли, а не на войну, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал легко, хотя внутри всё сжималось. — Ты вернёшься через пару недель.

— Месяц, — поправила она. — Минимум.

— Ну, значит, через месяц.

Нина смотрела на меня, и я видела, как она колеблется, будто хочет сказать что-то ещё.

— Варь, — сказала она, и голос её стал тише, — я хочу попросить тебя кое о чём.

Я насторожилась, чувствуя, как внутри поднимается лёгкая тревога.

— О чём?

— Мирра, — сказала Нина, и я видела, как она делает глубокий вдох, собираясь с мыслями. — Я хочу попросить тебя присмотреть за ней, пока меня не будет. Заезжать иногда, проверять, как она. Она... она старается, я знаю. Она нашла работу, она пытается. Но я всё равно переживаю.

— Мирра? — переспросила я, чувствуя, как внутри поднимается удивление. — Твоя сестра? Которая в прошлом году чуть не выжила тебя из квартиры?

— Она изменилась, но она всё ещё молодая, и я боюсь, что без меня она может сбиться с пути. А ей нужен кто-то, кто будет рядом в мое отсутствие.

— Нина, — сказала я нарочито театрально, — от твоей гиперопеки она будет жаловаться психологам через несколько лет.

— Я волнуюсь, нас не будет месяц, а то и больше! А вдруг нас соседи затопят или плита сломается!

— Все-все, — ответила я, выставляя ладони вперед, как бы показывая «стоп», поняв, что она не оценила шутку, — я присмотрю, не бойся. Но знай, мне будет жаль твоих будущих детей.

— Я балерина, какие мне дети?

— А вдруг.

Нина тяжело вздохнула.

— Варя, ты невыносима, — сказала она, но в голосе не было злости. — Я серьёзно прошу тебя.

— Я серьёзно и отвечаю, — сказала я, убирая руки в карманы и глядя на неё с той лёгкой ухмылкой. — Я присмотрю за Миррой. Буду приезжать, проверять, не устроила ли она вечеринку с танцами до утра. Но если она начнёт курить в квартире — я не стану ее ругать, а позвоню тебе. Кричи на нее сама.

— Договорились, — сказала Нина, и улыбнулась.

Мы пошли дальше, и я чувствовала, как лёгкий ветер с Невы касается моего лица.

— А ты? — спросила Нина, и голос её был тихим, осторожным. — Что ты будешь делать, пока меня не будет?

— Ну, во-первых, я буду танцевать свой шарф, — сказала я, и голос мой звучал легко, почти небрежно. — Во-вторых, я буду сплетничать. Театр без меня развалится, ты же знаешь. Кто будет рассказывать всем, что Василькова снова порвала пуанты на репетиции, или что у нового костюмера роман с дирижёром?

— Варя, — сказала Нина, и в голосе её появилась та особенная мягкость, которую она редко позволяла себе. — Я серьёзно.

— Я тоже серьёзно, — ответила я, но голос мой дрогнул, и я ненавидела себя за это.

— Варь, что с тобой происходит? — Вдруг сказала она, и я почувствовала, как тяжело ложатся на плечи слова Нины.

— Ничего, — ответила я слишком быстро, и сама это услышала. — Всё как обычно. Танцую, сплетничаю, живу.

Нина не ответила, но ее глаза слегка прищурились. Всего на секунду, а потом она отвела взгляд на Неву, и мы пошли дальше, больше ни разу не заговорив об этом.