ГЛАВА ШЕСТАЯ

Я проснулась от легких подталкиваний в плечи. По-началу я просто возилась по кровати, свозя простынь, и щурила глаза из-за солнечного света.

— Вставай, — раздался надо мной приятный женский голос, от которого мне пришлось заставить себя открыть глаза и приподняться на локтях, а чужие пряди волос начали щекотать лицо. — Тебе уже целое утро кто-то названивает, Варя!

Надо мной склонялась моя сожительница, — снимать квартиру одной я не могла, поэтому снимала вместе с подругой, — Маргарита. Когда я открыла глаза, Рита облегченно, но не без нотки раздражения вздохнула и поправила свои золотистые волосы, которые все еще падали мне на лицо.

— Чего? — Еще не до конца отойдя от сна сказала я.

— Тебе за это утро уже несколько раз позвонил незнакомый номер, из-за этого я, кстати, проснулась! — Выпалила она зло, указывая на мой телефон, лежащий рядом.

— Мгм, — я закатила глаза, — вот я спала себе спокойно, а ты, как принцесса на горошине, подскочила.

Рита недовольно мотнула своими золотистыми кудрями, но, когда я сравнила ее с героиней сказки, улыбнулась и сразу скрыла эту улыбку в рукаве своей голубой сорочки.

Я потянулась, чувствуя, как хрустят плечи после бессонной ночи. Голова слегка гудела — не от алкоголя, а от мыслей, которые не давали мне покоя даже во сне. Вчерашний вечер всё ещё стоял перед глазами: Мирра, прижимающаяся к Руслану, её улыбка, которая казалась такой фальшивой, и её глаза, когда я назвала её пиздой.

— Кто звонил? — спросила я, садясь на кровати и беря телефон.

— Не знаю, — ответила Рита, уже стоя у зеркала и поправляя свои золотистые волосы. — Я не беру чужие телефоны. Но он звонил три раза. Или четыре.

Я взглянула на экран. Три пропущенных вызова с незнакомого номера. И сообщение:

«Это Дима из клуба. Ваша знакомая уехала в компании Руслана.»

Брови тут же поползли наверх, я повернула голову в сторону к Рите, сказав:

— Завари мне кофе, пожалуйста, а я пока перезвоню.

Рита посмотрела на меня еще пару секунд и ушла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Через минуту из нашей кухни раздались первые любимой песни Риты — «deja vu» Оливии Родриго, а сразу после и ее собственный голос, подпевающий, но на русском языке. Она никогда не пела на английском, потому что, как она сама говорила, чувствует себя глупой, когда мямлит непонятные звуки на чужом языке. Я запомнила это за несколько лет совместной жизни.

Но я заставила себя вернуться от «клубничного мороженого в Малибу», доносящегося из кухни, к сообщению на экране.

— Там вот зачем эта... — я замолчала, облизывая сухие после сна губы, — брилась.

Я набрала номер. Дима ответил после второго гудка.

— Алло?

— Это Варя. Ты написал, что она уехала с ним.

— Да, — голос у него был утренний, чуть хриплый — либо только проснулся, либо ещё не ложился. — Они уехали примерно через полчаса после тебя. Она не выглядела пьяной.

— Черт бы ее побрал, — прошептала я в трубку, крепче сжимая телефон.

— Но и не выглядела счастливой, — добавил вдруг Дима.

— Что значит «не выглядела счастливой»?

— Она шла за ним, как за поводком. Не знаю, как ещё объяснить.

— И кто тут еще собачка? — Вырвалось у меня, быстрее чем я подумала. Вчерашняя злость за Нину начала подниматься снова, просыпаясь вместе со мной.

— Ты о чем?

— Ой, — тихо сказала я, комкая простыню в своих руках, пытаясь быстро придумать ответ, — семейные разборки.

— Ну... хорошо.

— Пока, — бросила я, — спасибо за информацию.

И не дав ему попрощаться, я сбросила звонок. Я смотрела на тёмный экран телефона несколько секунд.

Слова Димы застревали в голове, как заноза, которую невозможно вытащить.

— Варя! Кофе готов! — Крикнула Рита из кухни.

Я вздохнула, отбросила телефон на кровать и пошла на запах свежезаваренного кофе. Одной рукой она поправляла золотые кудри, которые все время падали ей на глаза, а второй размешивала чашку с кофе. Она была красивой в своей утренней растрёпанности — распущенные, падающие на хрупкие плечи волосы, розоватый румянец на бледных, почти как у фарфоровой куклы щеках, ярко-голубые глаза в медных ресницах, направленные на болтающийся в чашке напиток.

— Ты чего такая смурная? — спросила Рита, ставя передо мной чашку с кофе. — Опять этот театр?

— Опять, — ответила я, садясь за кухонный стол и обхватывая чашку ладонями. — Только не театр, а его последствия.

Рита уселась напротив, поджав под себя ноги. Она смотрела на меня с тем выражением, которое я видела у неё каждый раз, когда она собиралась вытянуть из меня все подробности.

— Последствия? — Спросила она, потягивая кофе из чашки и приподнимая брови.

— Помнишь Нину?

— Прима-балерина Мариинки которая? Помню, виделись на твоем дне рождении. А что-то случилось?

— Уехала в Москву на гастроли, — начала я тихо, почти монотонно свой монолог, но я Рита сразу меня прервала.

— Нихера! — Рита с громким стуком поставила чашку на стол. — Это же просто невероятно, передай ей мои поздравления!

— Не в этом дело, — отмахнулась я. — Точнее, в этом, но частично. Нина попросила проследить за ее сестрой, а она в девятнадцать встречается с тридцатилетним.

Рита присвистнула, откидываясь на спинку стула. Её глаза, ярко-голубые в утреннем свете, округлились с той особенной театральностью, которая появлялась у неё, когда она слышала что-то сочное.

— Девятнадцать и тридцать? — переспросила она, и в голосе её послышалось восхищение пополам с осуждением. — Это же почти двенадцать лет разницы. Он что, не мог найти кого-то своего возраста?

— Мог, — ответила я, отпивая кофе. — Но он ищет тех, кто будет смотреть на него снизу вверх.

Рита задумчиво покрутила ложку в чашке, и я заметила, как её взгляд стал серьёзнее. Она редко бывала серьёзной, потому что нельзя быть серьезной и одновременно самой лучшей в драматическом школьном кружке, где мы и познакомились, — как она любила говорить. Она танцевала дольше всех, выкручивала свои эмоции на максимум, а сейчас просто смотрела на ложку в кружке с кофе.

Я допила кофе и поставила чашку в раковину, чувствуя, как внутри всё ещё ворочается вчерашний вечер. Рита уже ушла в свою комнату и включила музыку — что-то лёгкое, с гитарой и женским голосом, который пел по-французски. Она всегда включала французскую музыку, когда хотела сделать вид, что она в Париже, а не в съёмной квартире на окраине Петербурга.

Я вышла в коридор и остановилась у зеркала. За ночь макияж почти полностью стёрся, оставив лишь лёгкие тени под глазами и следы туши на нижних ресницах. Я провела пальцами по лицу, смывая остатки вчерашней ночи.

Я быстро умылась и надела джинсы и простой чёрный свитер — тот, который не жалко испортить. Волосы собрала в небрежный пучок, не глядя на своё отражение. И уже через десять минут стояла у двери, натягивая куртку.

— Ты куда? — крикнула Рита из комнаты, перекрывая музыку.

— Проветрюсь, — ответила я, и это было почти правдой.

Я вышла на улицу. Петербургское утро было серым, влажным, с мелким дождём, который, казалось, висел в воздухе, не решаясь упасть. Я застегнула куртку до самого горла и пошла в сторону метро, не совсем понимая, куда именно я направляюсь. Я просто знала, что не могу сидеть в квартире и слушать, как Рита поёт про Париж.

Я села в вагон, и поезд тронулся. Где-то на полпути я решила, куда еду — в кофейню «у Роуз».

***

Кофейня пряталась в маленьком переулке, будто стесняясь шумных бульваров. Её фасад, выкрашенный в цвет майской зелени, был увит диким виноградом, который уже начинал краснеть на кончиках листьев. Над дверью висела кованая вывеска с изображением чайной розы, и сквозь запотевшие стёкла витрин пробивался тёплый, медовый свет. У входа стоял велосипед, который мы с Розой три года назад покрасили в коралловый цвет, и его корзина теперь служила горшком для розовых и белых петуний.

Дверь была тяжёлой, из тёмного дуба, с овальным стеклянным вставкой, за которой угадывался тёплый, янтарный свет. На ней висела табличка «закрыто», но я все равно вошла. При входе над головой раздавался нежный, хрустальный звон колокольчика — не колокольчика-пищалки, а настоящего, бронзового, привезённого Роза из путешествия. Его звук был чистым и долгим, как первая нота фортепиано.

— Это кто такой нетерпеливый! — Послышался старый, но злой женский голос, а потом, бренча браслетами, бусами и прочей бижутерией, которую она очень любила, появилась его хозяйка.

Увидев меня, ее лицо в мгновение смягчилось. Старческое лицо вмиг начала украшать широкая улыбка, такая заразительная, что я начала улыбаться сама.

— Варенька, — сказала тетя Роза, быстрым для старушки шагом подходя ко мне и обнимая. — Привет, родная!

Я обняла ее в ответ, крепко сжимая ее свитер в кулаках. Мы стояли почти минуту, и только потом Роза отдалилась, внимательно смотря на мое лицо. От ее взгляда, такого родного, такого проницательного, я не смогла больше держать лицо.

— Что-то случилось, дорогая? — Проговорила она, сильнее сжав мои плечи.

Я узнала это выражение лица — именно так смотрела на меня Роза в первый день нашего знакомства.

Это был тот день о котором я рассказала Мирре. Я ходила по городу, пока не забрела в тогда еще новую кофейню «у Роуз». Посетителей не было, и я просто села плакать в углу.

Роза отпустила мои плечи, но её руки ещё секунду держались на них, будто она проверяла, не исчезну ли я, если уберёт ладони. Потом она развернулась и пошла к стойке, жестом приглашая меня следовать за ней.

— Садись, — сказала она, кивая на маленький столик у окна, за которым я всегда сидела. — Я сейчас сделаю тебе твой любимый чай. С бергамотом и мёдом.

Роза возилась за стойкой, и я слышала звон чашек, шипение воды, её тихое бормотание — она всегда разговаривала сама с собой, когда готовила.

— Я вчера была в клубе, — сказала я, не дожидаясь, пока она сядет. Слова вырвались сами собой, потому что перед Розой я не могла молчать.

— В клубе? — переспросила она, не оборачиваясь. — В твоём возрасте я тоже ходила в клубы. Только тогда они назывались танцплощадками.

— Я ходила не танцевать, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я ходила присматривать за сестрой Нины. Миррой.

Роза наконец обернулась, держа в руках две чашки. Она поставила их на стол, села напротив и посмотрела на меня с тем особенным вниманием.

— И что же ты там увидела?

— Она встречается с мужчиной. Ей девятнадцать, ему двадцать восемь. Он — музыкант в том клубе. Я видела, как она смотрит на него. Она думает, что он — её спасение. А он просто использует её. Бармен, который работает там, сказал, что он постоянно водит туда молодых девушек.

Роза молчала. Она взяла свою чашку, поднесла к губам, но не пила — просто держала её, согревая руки.

— И что ты сделала?

— Я сказала ей правду, — ответила я, и голос мой стал тише. — Назвала её жалкой и завистливой пиздой. Она улыбалась, пока он поливал грязью Нину.

Роза поставила чашку на стол и сложила руки перед собой. Она смотрела на меня, и я чувствовала, как её взгляд проходит сквозь мои слова, добираясь до того, что я не говорила.

— Завидует, — констатировала Роза, делая глубокий глоток.

— Да. Я не понимаю, как можно завидовать собственной сестре.

— А ты? Ты не завидуешь Нине?

— Что? — Спросила я, слегка повысив голос, и подавилась чаем.

— Все хотят быть примами, но не всем дано ими быть, — проговорила Роза, даже не смотря на меня, будто говорила себе под нос какую-то житейскую мудрость. — Неужели тебя не трогает, когда Нина уезжает в Большой, а ты остаешься здесь?

— Она моя подруга... Я не могу унижать ее за спиной или довольствоваться ее унижениями.

— Это не ответ.

Я не нашла слов. Руки сильнее сжало фарфоровую чашку, и я отвернулась от Розы к окну. Смотрела на еще спокойные, не наполненные городской суетой улицы, а после глаза сфокусировались на собственном, размытом отражении — испуганном от вопроса, потерянным. Слов для ответа все так же не было. Роза не стала допытывать, и мы допили чай в тишине.