ГЛАВА ВТОРАЯ

После отъезда Нины в Большой, в театре ничего не изменилось. В буфете по-прежнему собирались после тренировок, кордебалет ходил на репетиции, а кто-то из них даже пытался подражать Нине, совмещая серый и розовый в своих образах. Я заметила это, когда проходила мимо раздевалки — одна из новых девочек повязала на шею нежно-розовый шарф поверх серого купальника. Шарф был дешёвым, почти прозрачным, но смотрелся не убого — в этом был какой-то флер. Я ничего не сказала, — а что могла бы сказать, «не пародируй мою подругу?», — просто прошла мимо.

Труппа готовилась к «Корсару». Как будто ничего не случилось. Всё те же репетиции, всё тот же запах канифоли и старого дерева, всё те же лица, которые я видела каждый день. Только теперь на афише напротив роли Медоры вместо «Голицская» будет написана другая фамилия. Я ещё не знала, какая, но знала, что это не моя.

Я стояла у станка и смотрела на своё отражение в зеркале. Все было как обычно, за исключением новых гетр, черного цвета без катышек, и Нины, которой нет. Конечно, на репетициях мы стоим по раздельным углам — она репетирует дуэт или сольные партии, я репетирую шарф, — но после репетиции или во время перерыва она могла подойти, сказать что-то или просто одобрительна смотреть на мой танец. Сейчас этого не было, поэтому ее отсутствие ощущалось еще сильнее.

Я продолжала танцевать, стараясь сосредоточиться на движениях ног, а не на мыслях в голове, но только еще больше сжимала шарф.

— Соколова, — сказала репетитор, и я услышала, как её голос разносится по залу, — вы слишком сильно тянете шарф. Он должен лететь, а не натягиваться, как поводок.

Я поправила ткань в руках, чувствуя, как шёлк скользит между пальцами. Шарф был длинным, почти прозрачным, цвета морской волны с золотистыми нитями — тот самый, который я танцевала уже два года. Я знала каждую его складку, каждый изгиб. Я могла танцевать этот танец с закрытыми глазами.

— Попробуйте ещё раз, — сказала Ольга Викторовна.

Новый репетитор, Ольга Викторовна, была полной противоположностью Елизаветы Сергеевны, которая все еще работала в театре, но работу с солистами или главенствующую роль в подготовке к спектаклям ей не давали, только новенькие или кордебалет.

Ольга была высокой, еще не высохшей жизнь, не превратившейся в изюм женщиной с янтарными сережками, болтающимися из стороны в сторону. Волосы у нее были длинные и невероятно густые темно-рыжего цвета, заплетенные в две косы, которые я, думаю, не смогла бы обхватить одной ладонью. Они доходили до поясницы, но чаще всего лежали на плечах спереди, будто стараясь спрятать ее длинную шею, казалось, нечеловеческую шею. Она была не лебединой, ибо была слишком длинной, но и страусиной тоже назвать язык не поворачивался, ведь элегантности шея решена не была.

Я сделала глубокий вдох и начала. Шарф взметнулся в воздух, обвивая мою руку, падая на плечо, скользя по спине. Я кружилась, чувствуя, как ткань струится за мной, как она касается моей щеки, как она обтекает моё тело.

— Хорошо! — крикнула Ольга Викторовна, и я услышала, как в её голосе прорезалась искренняя теплота, которую я редко слышала у репетиторов. — Но остановитесь на мгновение дольше в финальной позе. Дайте зрителю время увидеть вас.

Я замерла, чувствуя, как шарф медленно опускается на паркет, как он ложится у моих ног. Грудь тяжело вздымалась, и я смотрела на своё отражение в зеркале. Девушка, которая смотрела на меня, была бледной, с влажными от пота висками и растрёпанным пучком. Она выглядела так же, как и два года назад.

— Отлично, — сказала Ольга Викторовна, подходя ближе и поправляя одну из своих тяжелых кос, которая сползла с плеча. — У вас получается очень красиво. Просто... — она запнулась, подбирая слова, — вам не хватает какой-то искры.

— Искры?

— Именно ее. В танцуете так, будто уже знаете итог заранее, а понимаете... — Она замолчала, пытаясь подобрать слова, причмокивая губами.

— Поняла, — сказала я, откладывая шанс, — завтра попробую.

Она улыбнулась, и я заметила, как её глаза на мгновение стали задумчивыми. Она смотрела на меня так, будто видела что-то, что я сама не замечала.

— Вы знаете, — сказала она, и голос её звучал мягче, чем обычно, — когда я смотрела репетиции Нины в прошлом году, в её глазах всегда была эта искра. Она выходила на сцену, и казалось, что она готова гореть. А вы... вы танцуете красиво, но вы словно сдерживаете себя.

Я не знала, что ответить, поэтому просто натянула уголки губ.

— Наверное, я просто берегу силы, — сказала я, и голос мой звучал легко, почти небрежно.

Ольга Викторовна хотела что-то добавить, но я уже начала развязывать ленты пуант.

— Всё, на сегодня хватит, — сказала я, поднимаясь с пола. — Я завтра приду пораньше и поработаю над финалом.

Она кивнула, и я вышла из репетиционного зала

***

В буфете было шумно. Всегда так после репетиций. Девушки из кордебалета сидели за столиками, обсуждая новые пачки и сплетни, а у стойки кто-то заказывал чай с лимоном. Я взяла себе чашку зелёного чая и оглядела зал, ища свободное место.

В углу сидели две девушки. Одну я узнала — она танцевала в массовке «Корсара», высокая блондинка с острыми скулами, которая всегда носила ярко-красную помаду, кроме, разве что, репетиции. Вторую я видела впервые — она была маленькой, с тёмными волосами, собранными в низкий хвост, и выглядела так, будто только что пришла в театр.

Я подошла к их столику.

— Свободно? — спросила я, и они подняли на меня глаза.

— Да, конечно, — сказала блондинка, которую, кажется, звали Лена.

Я села, чувствуя, как пластиковый стул скрипит подо мной.

— Ты Варя, да? — спросила вторая девушка, и я заметила, как её глаза загорелись любопытством.

— Да, — ответила я. — А ты?

— Катя, — сказала она, и я заметила, как она подалась вперёд, будто собиралась услышать что-то важное. — Я только недавно перевелась в Мариинку, из Перми. Слышала, ты дружишь с Ниной.

— Правда, — ответила я, чувствуя, как пальцы находят край рукава водолазки.

— Ты с ней давно дружишь? — спросила Лена, отпивая чай и не сводя с меня глаз.

— Год, наверное. Или два, уже и не вспомню.

— Это так круто, — сказала Катя, и я видела, как её глаза округлились. — Она же танцует теперь главные партии. Я слышала, что она уехала в Большой. Это правда?

— Да, — ответила я, чувствуя, как пальцы сжимаются на рукаве. — Она уехала в Большой. На гастроли.

— Представляешь, — сказала Катя, поворачиваясь к Лене, — она выросла из кордебалета до примы меньше чем за два года! А говорят, что в Мариинке пробиться невозможно.

— Возможно, если повезет, — бросила я быстрее, чем подумала.

— Ты считаешь, что ей просто повезло? Она же невероятно танцует.

Я рвано вздохнула, начав растирать висок двумя пальцами.

— Да, вырвалось просто. — Я сделала паузу, тяжело сглатывая слюну.

— Ну к примеру, — начала Катя, — Люся Гагарина. Ей же тоже быстро дали роль Жизель — вот это повезло, но она с ней не справилась и теперь танцует Вторую Одалиску уже год.

— Тебе уже успели рассказать?

История, а точнее, «сага о Люсе Гагариной» уже успела стать местным, Мариининским фольклором и, конечно, обросла отсебячиной. Например, в какой-то интерпретации, Люся, когда узнала об отношениях Нины и Саши, специально завалила поддержку, потому что была в него влюблена и хотела так отомстить.

— Говорят, что она специально не вытянула поддержку, потому что хотела отомстить Нине за то, что та забрала у неё роль Жизель. — Лена говорила это шёпотом, будто делилась государственной тайной. — И что она была влюблена в Румянцева, а когда узнала, что он с Ниной, просто...

— ...решила испортить им спектакль? — закончила Катя, и в её голосе послышалось восхищение, будто она слушала сюжет мыльной оперы.

— Да ты что? — Сказала я наигранно. — А я слышала другую версию.

— Какую? — спросила Катя, и я видела, как она почти перегнулась через стол, боясь пропустить хоть слово.

— Что Люся простая провинциальная девочка, которая решила, что будет лучшей в Мариинке, потому что была лучшей в своем маленьком театре. И провалилась. — Ответила я правдой.

Лена скептически приподняла бровь, и я заметила, как она отставила чашку в сторону, будто мой ответ был недостаточно сочным для её аппетита к сплетням.

— Ну, это слишком скучно, — сказала она, и в голосе её послышалось разочарование. — Все эти истории про "провинциальную девочку, которая не справилась" — это же банально. А версия с ревностью и местью звучит гораздо интереснее.

— Интереснее, — повторила я, чувствуя, как пальцы начинают наматывать рукав водолазки на палец. — Но не всегда то, что интереснее, — правда.

Катя задумчиво посмотрела на меня, будто пыталась понять, что я скрываю.

— А ты была там? — спросила она. — На той премьере? Ты же дружишь с Ниной, ты наверняка была за кулисами.

— Была, — ответила я, и голос мой звучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — Я танцевала Батильду.

— И что ты думаешь? — Воскликнула Катя, и я увидела, как её глаза загорелись. — Правда ли, что Нина и Люся враждовали? Что Нина хотела её убрать?

Я убрала руки со стола, положив их на колени, и улыбнулась той самой лёгкой улыбкой, которая всегда спасала меня в неловких ситуациях.

— Я думаю, что в театре всегда есть место слухам, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Но это все, что я могу сказать.

Лена хмыкнула, и я заметила, как она переглянулась с Катей. В их взглядах мелькнуло что-то — разочарование, наверное. Или скука. Они явно ждали от меня чего-то большего — подтверждения их фантазий, нового витка сплетен, который они могли бы разнести по всему театру.

— Ладно, — сказала Лена, и в голосе её послышалась лёгкая холодность.

Я почувствовала, как напряжение в моих плечах слегка ослабло, но оно не ушло полностью. Я знала, что они не поверили мне. Что они просто решили, что я защищаю Нину или скрываю что-то. И от этого внутри становилось ещё тяжелее.

Катя отпила чай, и я заметила, как она смотрит на меня поверх кружки, всё ещё не сводя глаз.

— А ты сейчас танцуешь что-то новое? — спросила она, пытаясь сменить тему. — Ну, с той премьеры?

— Добавилась только Батильда, а так только невест на балу в «Лебедином озере» и танец с шарфом в «Корсаре».

Катя кивнула, и я заметила, как её взгляд на мгновение стал рассеянным.

— А ты не хочешь попробовать что-то большее? — спросила она с притворной интонацией заботы, хотя просто хотела найти слабое место. — Ну, солировать? Ты же танцуешь уже несколько лет.

Я усмехнулась, но усмешка вышла короче, чем я планировала.

— Не все становятся солистками, — сказала я, и голос мой звучал легко, хотя внутри всё сжалось. — Кто-то должен танцевать шарф и Батильду.

Лена фыркнула, и я заметила, как она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Ну, если ты так думаешь, — сказала она, и в голосе её послышалась сладкая ядовитость. — Значит, так оно и будет.

Я ничего не ответила. Просто взяла свою чашку, допила остывший чай и поднялась.

— Мне пора, — сказала я ровно, хотя внутри всё дрожало. — У меня ещё репетиция через час.

— Удачи, — сказала Катя, и я заметила, как она улыбнулась.

Я кивнула и вышла из буфета. В коридоре было тихо. Только мои шаги отдавались эхом в пустом пространстве, и я слышала, как они становятся быстрее, когда я удаляюсь от дверей. Я остановилась у окна, глядя на серое петербургское небо, и почувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое и горькое одновременно. Я сжала руки в кулаки, заставляя себя дышать ровно, и на мгновение закрыла глаза.