глава 4. Первый проигрыш.

Я ехал в машине с Лиамом. Сидя на заднем сиденье, я смотрел в окно, наблюдая, как ночной город проплывает мимо. Фонари мелькали через равные промежутки, освещая мокрый асфальт, отражаясь в лужах, оставленных недавним дождём. За окном было тихо, только шум двигателя и звук шин, разрезающих воду на дороге. Где-то вдалеке мерцали огни многоэтажек, но я не всматривался. Мысли были далеко.

Рядом сидел Лиам. Он что-то говорил, но я не слушал. Его голос был фоном - монотонным, надоедливым, как жужжание мухи. Он всегда так много говорил, когда нервничал. Пытался заполнить тишину словами, которые ничего не значили. Я давно научился не слышать его, когда он говорил.

- Крис, ты вообще слушаешь? - спросил он, поворачиваясь ко мне. В его голосе было раздражение. Он всегда раздражался, когда я не обращал на него внимания. Ему казалось, что он имеет право на моё внимание.

- Нет, - ответил я, даже не повернув головы. - И не собираюсь.

Он вздохнул, что-то пробормотал про себя и снова отвернулся к окну. Я видел, как он сжал кулаки и его костяшки побелели. Он злился. Пусть злится. Мне было всё равно.

Я думал о предстоящем бое.

Нет, я не волновался. Я никогда не волновался перед боем. Волнение - это удел слабых. Тех, кто сомневается в своих силах. Тех, кто боится проиграть. А я не боялся. Я знал, что победа будет за мной. Она всегда была за мной. Каждый бой, каждая схватка, каждый удар - я всегда выходил победителем. Потому что не мог позволить себе проиграть. Проигрыш означал слабость. А слабость означала смерть. Я усвоил это в детстве. Усвоил на всю жизнь.

Я перевёл взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы были сжаты в кулаки, костяшки покрыты старыми шрамами и свежими ссадинами. Я смотрел на них и думал о том, сколько боли они выдержали. Сколько ударов они отразили. Сколько жизней они сломали.

Я ненавидел, когда меня касались.

Ненавидел прикосновения. Любые. Даже случайные. Даже когда кто-то просто дотрагивался до моего плеча, чтобы привлечь внимание. Внутри всё сжималось, и я чувствовал, как поднимается волна тошнотворного страха и злости. Я хотел сломать этому человеку руку. Ударить его так, чтобы он запомнил навсегда. Чтобы он никогда больше не прикасался ко мне. Именно поэтому я выигрывал. Всегда.

Особенно я ненавидел, когда били в шрамы.

Они были повсюду. На спине, на руках, на груди. Оставленные отцовским ремнём, отцовскими кулаками, отцовскими инструментами, которые он находил в гараже. Молоток. Проволока. Труба. Всё, что попадётся под руку. Каждый удар оставлял след. Каждый шрам был напоминанием о том, что я не человек. Что я вещь. Что я робот. Что я существую только потому, что он позволял мне существовать. Каждый раз, когда я чувствовал прикосновение к этим шрамам, я возвращался в прошлое. В тот момент, когда я был маленьким, беспомощным, и надо мной стоял отец с ремнём в руке, ухмыляясь и говоря:

- Вставай подонок. Вставай или сдохнешь. Слышишь! Слышишь, ты, мусор!? Вставай я тебе говорю!

Я слышал. Я слышал это каждый день. Каждый день, когда он поднимал на меня руку. Каждый день, когда я падал, а он говорил: «Вставай, слабак. Вставай, если не хочешь умереть». И я вставал. Каждый раз я вставал. Я поднимался, даже когда внутри всё кричало от боли. Я поднимался, потому что не мог позволить себе упасть окончательно. Потому что если бы я упал, он бы меня добил. Он бы просто оставил меня там, на холодном полу, и ушёл. И никто бы не пришёл. Никто бы не спас меня.

Я научился не просить о помощи. Потому что помощи никогда не было. Никто не приходил. Никто не слышал моих криков. Только стены, покрытые плесенью, и холодный бетонный пол. Только тишина, которая наступала после того, как он уходил, оставляя меня одного в луже собственной крови.

Ха. Детство. Смешно звучит.

Период моего взросления нельзя было назвать детством, от слова совсем. Детство - это когда у тебя есть игрушки, друзья, беззаботные дни и тёплые объятия мамочки, поцелуи перед сном. У меня не было ничего из этого. Об этом я мог только мечтать. У меня была боль. Постоянная, неотступная, въедающаяся в кожу, в кости, в самое нутро. Она была моим спутником, моим учителем, моим единственным другом и злейшим врагом. Именно из за нее я не спал ночами. Просыпался в холодном поту. Ночные кошмары, в которых меня преследовал отец- не давали покоя.

- Ай! Папа, больно! Папа не надо! Пожалуйста!

Он ударил снова. И снова. Каждый удар вбивал в меня правду: ты никто, ты ничто, ты никогда не будешь достоин существовать. Я кричал, пока не потерял голос. Я плакал, пока у меня не кончились слёзы. А потом я просто лежал на полу и смотрел на потолок, чувствуя, как тело горит от боли.

Он ушёл, оставив меня там. Я лежал в луже собственной крови, и думал о том, что я, наверное, умру. Что никто не придёт. Что я сгнию здесь, и никто не заметит.

Я не умер. Я выжил. Я всегда выживал.

С тех пор я не плакал. Никогда. Я научился терпеть боль. Я научился отключать свои чувства. Я научился быть сильным, потому что слабость была роскошью, которую я не мог себе позволить.

Когда отцу надоело бить меня ремнём, он начал использовать другие предметы. Молоток. Палку. Трубу. Всё, что было под рукой. Он ломал мне пальцы, когда я плохо держал ручку. Он ломал мне рёбра, когда я получал четвёрку вместо пятёрки. Он запирал меня в подвале на сутки без еды и воды, когда я давал намек на смех. Каждый раз, когда я падал, он говорил: «Вставай, слабак. Вставай, если не хочешь умереть». И я вставал. Я всегда вставал. Потому что если бы я не встал, он бы просто убил меня. И никто бы не пришёл.

Я помню тот день, когда он сломал мне руку. Мне было семь. Он обвинил меня в краже денег из его кошелька. Я не крал. Я никогда не крал у него. Я знал, что будет, если я это сделаю. Он не поверил. Он сказал: «Ты врёшь. Ты всегда врёшь. Как твоя мать». И начал бить меня молотком по рукам. Я кричал от боли, но он не останавливался. Он бил меня, пока мои руки не перестали слушаться. Он бил меня, пока я не потерял сознание.

Когда я очнулся, я лежал на полу в гараже. Мои руки были сломаны. Они были сломаны в нескольких местах. Я не мог двигаться. Боль была невыносимой. Я плакал. Впервые за много лет я плакал. Но плакал я не от боли. Я плакал от того, что понял: я никому не нужен. Меня никто не спасёт. Я должен спасти себя сам.

В тот день я поклялся себе, что никогда больше не буду жертвой. Что я стану сильным. Что я стану таким, что никто не сможет причинить мне боль. Я стану тем, кого будут бояться. Я стану монстром.

Теперь я смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Они были покрыты шрамами - старыми, которые я получил от отца, и новыми, которые я получил на ринге. Я смотрел на них и думал о том, сколько боли они выдержали. Сколько раз они ломались и срастались снова. Сколько раз я поднимался с пола, даже когда всё внутри кричало: «Остановись, не вставай, не надо, ты не выдержишь».

Я выдерживал. Я всегда выдерживал.

Из мыслей меня вырвал голос водителя.

- приехали.

Я взял свою спортивную сумку и вышел из машины хлопнув дверью. До боя оставалось полтора часа. Зайдя в подвал, по ушам ударил оглушительный рев. Двое новичков месили друг друга с неуклюжей яростью - никакого мастерства, одни инстинкты. Скучно. Я прошел к раздевалке. Пахло сыростью, но я уже привык. В этом запахе было что то. Что то родное.

Я стоял у стены, прислонившись плечом к бетону. Стянул футболку, джинсы и одел шорты. Достав бинты, я начал заматывать костяшки рук и запястья.

Я мимолётно перевёл взгляд на брата. Лиам стоял в трёх метрах от меня, прижав телефон к уху. Я заметил, как он вздрогнул, глядя на экран. Я видел, как его лицо менялось - от напряжения к фальшивой нежности, от фальшивой нежности к раздражению. Я знал этот тон. Тот самый, которым Лиам разговаривал с девушками. Сладкий, заботливый, с нотками вины, которая должна была вызвать у собеседника желание его пожалеть.
как его лицо изменилось. Он поднял трубку.

Я усмехнулся про себя. Отработанная до автоматизма техника. Я видел её сотни раз.

- Прости, котёнок, но я сегодня правда занят. У меня встреча с... ну, с ребятами. Мы работаем над одним делом, и я не могу пропустить.

Я нахмурился. Встреча с ребятами? Он что, с кем-то сейчас встречался в этом зале, кроме меня? Никаких «ребят» не было. Только охрана, бойцы и пара посредников по ставкам. Лиам врал.

- Каким делом? - донёсся из динамика женский голос. Тонкий, звонкий, с нотками тревоги. - Ты никогда не рассказывал мне о своих делах.

Элла. Я сразу узнал этот голос. Голос от которого все внутри переворачивалось.

Лиам выдохнул, и я видел, как он закатил глаза. Раздражение. Он был раздражён тем, что Элла задаёт вопросы. Что она не проглатывает его ложь так же легко, как предыдущие его пассии.

- Это скучно, Элла. Просто работа. Я.. я потом тебе всё объясню, хорошо? Давай завтра встретимся. Я буду весь твой. Обещаю.

Я сжал челюсть. Как же я ненавидел этот тон. Этим голосом Лиам говорил с каждой своей девушкой - сначала «котёнок», потом «я буду весь твой», потом обещания, которые он никогда не сдерживал. Он играл с ними, как с игрушками, используя их, чтобы чувствовать себя хоть немного значимым.

И она, дурочка, верила.

- Ладно, - сказала Элла. - Хорошо. Завтра так завтра. Я люблю тебя.

Я почувствовал, как что-то острое кольнуло в груди. «Я люблю тебя». Она сказала это так легко, так доверчиво. Она не знала, что Лиам уже улыбался в телефон, не той нежной улыбкой, которую она, наверное, представляла, а хищной, довольной.

- И я тебя. До завтра, котёнок. Уже скучаю.

Он нажал на кнопку отбоя и засунул телефон в карман.

- Зачем ты врешь ей, Лиам?

Я не сразу понял, что произнес это вслух. Голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды, но в бетонном мешке подвала он разлетелся с неожиданной звонкостью. Лиам вздрогнул, обернулся, и на его лице мелькнула тень - столь же быстрая, сколь и привычная. Тень, которую он надевал всякий раз, когда его заставали за чем-то, чего он не хотел показывать.

- О чём ты? - Он улыбнулся той самой улыбкой, которую только что дарил Элле, но сейчас она выглядела иначе - резиновой, натянутой на оскал. - Я не вру. Я занят. Мы заняты.

Я медленно продолжил обматывать левую руку, чувствуя, как ткань бинта натягивается на костяшках, и старался не смотреть на него. Потому что знал: если я посмотрю, он увидит там всё. А видеть меня настоящего Лиам не любил. И не должен был. Ему нужен был брат, который слушает, кивает и не лезет в ту часть его жизни, где он чувствует себя важным.

- Встреча с ребятами, - повторил я его слова, пробуя их на вкус. - Здесь нет никаких ребят. Есть только Кевин, который полчаса будет принимать ставки на бой, и Тони, который отвечает за то, чтобы менты не спалили. Ты это называешь работой?

Лиам хмыкнул, поправил воротник футболки и сделал шаг ко мне. Его походка была лёгкой, почти танцующей, - он всегда двигался так, будто мир принадлежал ему. Но я знал, что это лишь поза.Что это жалкое притворство.

- Слушай, брат, - начал он, и голос его стал ниже, доверительнее. - Это не твоё дело. Элла - моя девушка, и я ей вру во благо. Она не поймёт, где я нахожусь. Она начнёт переживать, истерить, приедет сюда... Тебе это надо? Не парься по этому поводу.

Я промолчал. Закончил с левой рукой, взялся за правую. Бинт приятно шершавил кожу, пахло аптекой и сырым бетоном. За стеной кто-то закричал - резко, оборвавшись на полуноте, - и следом раздался глухой удар. Новички продолжали месить друг друга. Скучно. Всё это было до одури скучно.

- Дело не в том, где ты, - сказал я, наконец поднимая глаза. - Дело в том, как ты с ней говоришь. Я слышал этот тон тысячу раз. С Кэтрин, С Элис. С той рыжей, как её... - Я щёлкнул пальцами, вспоминая. - Забыл. Но суть одна. Ты называешь их «котёнок», обещаешь им целый мир, а сам в этот момент смотришь на них, как на мясо.

Лиам перестал улыбаться. Его лицо застыло, и в глазах мелькнуло что-то холодное - на миг, на одно дыхание. Он подошёл ближе, и я почувствовал запах его дешёвого одеколона, которым он пытался перебить затхлость подвала. Он провел рукой по своим золотым прядям и его зелёные глаза блеснули опасным огнем.

- Ты слишком много думаешь, Кристиан. - Он произнёс моё имя так, будто оно было оскорблением. - Ты всегда много думал. Может, из-за этого ты до сих пор один, а у меня есть она. - Он усмехнулся и похлопал меня по плечу, но рука его была жёсткой, как сталь. - Ты просто завидуешь.

Он хотел было продолжить свой путь, но я перехватил его руку и вывернул, так чтобы она оказалась у него за спиной. Я навис над ним, чувствуя, как под пальцами напрягаются его мышцы, как он пытается вырваться, но безуспешно.

- Крис, какого чёрта?! - прошипел он, скривившись от боли.

Я наклонился к его уху, чтобы никто из проходящих мимо людей в коридоре не услышал нас.

- Сколько раз я тебя предупреждал, что бы ты меня не трогал? Ты же знаешь как я реагирую на прикосновения.

- Отвали, дебил!

Я нажал на его руку сильнее и он застонал от боли. Ещё немного и я бы сломал ее.

- Да всё, всё отпусти! Я понял, понял!

Я отпустил, посмотрел ему в глаза. И смех вырвался из меня раньше, чем я успел его сдержать. Короткий, сухой, похожий на кашель.

- Какой же ты идиот- выплюнул я.- Ты думаешь я завидую? Думаешь я хочу пользоваться девушками, как это делаешь ты?
Лиам, я видел, как ты уходишь от Кэтрин в три часа ночи, когда она плакала на кухне. После того как узнала о том, что ты трахал другую перед тем как приехал к ней! Я видел как ты стирал переписку с Элис когда Лора хотела проверить твой телефон. Точно звали Лора. Но если раньше ты просто бросал девушек, то здесь ты поставил личный рекорд. Довести девушку до самоубийства, это новый уровень Лиам. Браво. - Я похлопал в ладоши перед его лицом. Я видел как ненависть бурлит внутри него. Ещё немного и он сорвётся.

- Ты думаешь, я не знаю, что значит твоё «я люблю тебя»? Это просто слова. Пустые, как твои обещания.

Он отвернулся, провёл рукой по лицу и тихо, почти беззвучно, выдохнул. Я знал этот жест. Он делал его всякий раз, когда терял контроль. И я ждал. Ждал, когда он сорвётся, скажет что-то резкое, ударит, наконец. Но вместо этого Лиам засмеялся - громко, наигранно, так, чтобы слышали за стеной. Чтобы все видели: он в порядке, он смеётся, он не проиграл.

- Да пошёл ты, Азел. - Он махнул рукой и направился к выходу из раздевалки. Но у двери остановился и обернулся. - Знаешь, что я понял? Ты не хочешь, чтобы у меня было счастье. Ты хочешь, чтобы я был таким же, как ты. Одиноким. Забитым. Думающим о том, что такое любовь, вместо того чтобы просто её брать.

- Я хочу, чтобы ты был честным, - ответил я, сжимая бинты так, что побелели костяшки. - Хотя бы перед собой.

Лиам покачал головой, щёлкнул языком и исчез за дверью, оставив после себя лишь запах одеколона и навязчивый хриплый звук, который новички издавали, молотя друг друга в тупом исступлении.

Я остался один. Сел на скамью, провёл ладонью по влажному бетону стены и закрыл глаза. До боя оставалось пол часа. А мысли, как назло, не хотели уходить в ту тёмную тишину, в которой я привык существовать перед выходом на ринг.

«Я люблю тебя».

Голос Эллы. Тонкий, звонкий, как колокольчик. Она не знала, что Лиам уже через час забудет о её существовании, погрузившись в шум ставок и запах крови.

Я ненавидел его за это. Ненавидел себя за то, что ничего не говорил ей. Что стоял у стены, перематывая бинты, и слушал, как он разбивает чужое сердце, аккуратно и с хирургической точностью.

Но больше всего я ненавидел то, как моё собственное сердце сжалось, когда она сказала «я люблю тебя». Потому что я знал: она никогда не скажет этих слов мне. Даже если я и не хотел их слышать.

Я поднялся, подошёл к ржавому умывальнику и плеснул в лицо холодной водой. В зеркале отражался кто-то чужой - с острыми скулами, тёмными кругами под глазами и взглядом, который уже не умел удивляться. Я смотрел на него долгую минуту, а потом вытер лицо полотенцем, что висело на гвозде.

Из коридора донёсся голос Лиама - он снова кому-то звонил. Я не вслушивался. Просто взял свою сумку, проверил, на месте ли капа, и направился к выходу из раздевалки.

- Эй, Кристиан! - окликнул меня Кевин, появляясь в проёме. - Ты через пятнадцать минут. Хочешь размяться?

Я покачал головой.

- Я уже размялся. - И прошёл мимо него к рингу.

Потому что внутри меня всё горело - не яростью, не злостью. Обидой. И я собирался выплеснуть её на кого-то, кто точно не будет врать, называя меня «котёнком». На кого-то, кто просто примет удар и упадёт.

А Лиам... Лиам пусть катится к чёрту. Вместе со своей ложью. Вместе со своей Эллой. Вместе с её голосом, который до сих пор звенел у меня в ушах.

«Я люблю тебя».

Я замер на мгновение посреди зала, под слепящим светом ламп, и выдохнул. Медленно. Глубоко.

- Я тоже, - прошептал я в пустоту. - Но ты никогда об этом не узнаешь.

И шагнул на ринг, оставляя все эти слова за линией канатов. Там, где кончается правда, начинается бой.

Свет над рингом резал глаза, выбеливая пространство до стерильной пустоты. Я ступил на канвас, и привычный запах пота, старой крови и озона ударил в ноздри, возвращая меня в реальность. Гул голосов стих до фонового шума - я научился отключать этот гам много лет назад. Остался только соперник.

Высокий, жилистый парень с татуировкой дракона, обвивающей левое плечо. Звали его, кажется, Марко. Он прыгал на месте, разминая шею, и скалился, обнажая ряд мелких, частых зубов. В его глазах горела та самая звериная голодная искра, которую я видел у каждого второго новичка. Он думал, что победит. Что слава, деньги и уважение придут к нему сегодня ночью.

Я смотрел на него и видел только пустоту.

Рефери поднял руку, проговорил короткие правила, которых здесь никто не соблюдал, и махнул ладонью. Гонг не ударил - его заменял хриплый голос Тони из динамика, но суть была та же. Марко сорвался с места первым, бросился вперёд с диким, почти радостным воплем. Я ушёл в сторону, чувствуя, как воздух разрезается у моего виска от его кулака. Медленно. Слишком медленно.

Я ответил - коротко, сухо, без замаха. Двойка в корпус, левый хук, который Марко едва успел заблокировать. Он отшатнулся, но не упал, и в его взгляде мелькнуло удивление, смешанное с уважением. Он снова пошёл в атаку, и я позволил ему - дал несколько ударов, принимая их на блок, чувствуя, как вибрация от костяшек разбегается по предплечьям. Я ждал. Ждал, когда в груди зажжётся тот холодный огонь, который всегда приходил перед финальным рывком.

Но огня не было.

Вместо него в голове крутилась одна фраза, которую я не мог вытравить. «Я люблю тебя». И голос. Тот самый, от которого внутри всё переворачивалось, даже когда я делал вид, что мне всё равно.

Марко пропустил удар в челюсть, сплюнул что-то розовое на канвас и зарычал. Он был упёртым, Упёртым до идиотизма. Он снова пошёл вперёд, и я встретил его встречным - жёстко, резко, с хрустом, который почувствовал сам. Марко покачнулся, но устоял.

- Давай, Азазель! - крикнул кто-то из угла. Кажется, Кевин. Я не повернул головы.

Я сделал шаг назад, разрывая дистанцию, и вытер лицо тыльной стороной ладони. Вкус железа на губах - то ли от рассечённой брови, то ли просто от воздуха, пропитанного чужим потом. Я перевёл дыхание и поднял глаза к рядам зрителей.

И замер.

Мир сжался до одной точки.

Элла стояла в проходе между рядами пластиковых кресел. На ней была до жути короткая юбка, которая еле еле прикрывала ее пятую точку. Волосы, рассыпавшиеся по плечам, мерцали в тусклом свете ламп. Она была здесь - в этом грязном подвале, где пахло кровью и страхом. Она была здесь, и рядом с ней стояла её подруга - та самая рыжая, которую я видел пару раз на фотографиях, и которая сейчас смотрела на происходящее с плохо скрываемым отвращением.

Но Элла смотрела не на бой. Она смотрела на Лиама.

Он стоял у ближайшей к рингу стены. Прислонившись к бетону с той наигранной небрежностью, которая должна была изображать спокойствие. Но я видел, как напряглись его плечи, когда он заметил её. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих бутылку с водой. Он не ожидал её увидеть. И он понял - по её взгляду, по тому, как она сложила руки на груди, по тому, как её подруга сверлила Лиама взглядом, полным осуждения.

Она что-то сказала подруге, та покачала головой, и Элла шагнула вперёд, туда, где стоял Лиам. Он попытался улыбнуться - я видел этот оскал даже отсюда, - но его улыбка разбилась о ледяное спокойствие её лица. Она сказала ему что-то, я не слышал слов, но видел, как Лиам дёрнулся, как попытался взять её за руку, и как она отдёрнула ладонь. Он наклонился к ней, пытаясь поцеловать - наигранно нежно, театрально-виновато, так, как он целовал всех, кого обманывал.

Она отвернулась.

Я почувствовал это всем телом - как стальной прут, вогнанный в позвоночник. Холодная, скручивающая волна поднялась откуда-то из живота и ударила в голову. Я не понял, что это, сначала. Только ощутил, как кровь зашумела в ушах, как мышцы свело судорогой, как мир стал резче, острее, как будто кто-то повысил контрастность реальности.

Элла смотрела на Лиама. А Лиам не поцеловал её. Она не позволила. Она стояла, глядя на него с таким выражением, которое я никогда не видел на её лице - нежность ушла, осталась только пустота. И в этой пустоте пряталась боль.

Ревность накатила тёмной, липкой волной. Я почувствовал, как сжались зубы, как желваки заходили под кожей. Запах крови, запах её духов - как она могла прийти сюда? Как она могла стоять там, перед ним, и смотреть на него этими глазами? Глазами, в которых я хотел видеть только себя. Только себя, а не его. Его, лживого, пустого, который не достоин даже её дыхания.

- Азел! - заорал Кевин, и я понял, что пропустил момент. Кулак Марко врезался мне в скулу с такой силой, что я мотнул головой, и тёмные звёзды поплыли перед глазами.

Я не чувствовал боли. Я чувствовал только ярость.

Она затопила меня целиком, выжигая всё, что было внутри. Холод ушёл, оставив вместо себя пламя - дикое, голодное, древнее. Я повернулся к Марко и увидел, как в его глазах промелькнул страх. Он понял, что сделал что-то не то.

Я пошёл вперёд.

Первый удар пришёлся в печень - Марко согнулся, выдыхая воздух со свистом. Второй - в челюсть, с хрустом, от которого даже зрители замерли. Третий - в висок, и я видел, как его глаза закатились. Я бил не для победы. Я бил для того, чтобы заглушить внутри себя то, что я не мог назвать словами. Я бил, представляя перед собой не лицо Марко - а лицо Лиама. Я бил с такой силой, что бинты на руках пропитались кровью - чужой, моей, уже не важно.

Рефери схватил меня за плечо, пытаясь оттащить.

- Хватит! Он готов, Азел! Хватит!

Я сбросил его руку, как надоедливую муху, и сделал шаг назад. Грудь ходила ходуном, воздух врывался в лёгкие рваными глотками. Я смотрел на Марко - он лежал на канвасе, не двигаясь, и кто-то из его угла уже тащил на ринг полотенце.

А потом я поднял глаза.

И встретился взглядом с Эллой.

Она стояла в десяти метрах от меня - уже не у Лиама, а у самой ограды ринга. Её руки были сжаты в кулаки, но не от гнева. От напряжения. Она смотрела на меня - не на Лиама, не на поверженного Марко, не на кровь, которая капала с моих костяшек на канвас. Она смотрела мне в глаза.

И в её взгляде было то, от чего у меня перехватило дыхание.

Испуг. Да. Он был там. Но не тот испуг, который возникает перед опасностью. Другой. Более глубокий. Будто она видела что-то, чего не должна была видеть. Будто она заглянула в ту самую тёмную комнату, в которой я прятал всё, что не мог показать миру. И увидела там не ярость. Не злость. Не боль.

Она увидела то, что я сам боялся признать.

Я стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки. Кровь текла по пальцам, оставляя на канвасе тёмные капли. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она - тоже.

Лиам что-то кричал за её спиной, пытался коснуться её плеча, но она не оборачивалась. Она смотрела только на меня.

И в этот момент я понял, что проиграл этот бой.

Не Марко. Не тот, что лежал у моих ног.

Я проиграл её глазам. Ее синим глазам. Потому что в них не было жалости. В них было то, что я боялся увидеть больше всего. Страх. Животный страх в перемешку с ненавистью.

Я не знал, что делать. Я хотел сорваться с места, объяснить ей, что я не тот кем она видела меня на ринге. Но я просто стоял. Все что я смог выдавить из себя это:

- Иди домой, Лиам, - сказал я громко, перекрывая шум толпы. - И приведи в порядок свою девушку. Ей здесь не место.

Опустив руки, я смотрел, как она развернулась и пошла к выходу, оставляя Лиама растерянно стоять с открытым ртом.

Подруга последовала за ней. А я остался на ринге, один посреди гула голосов, который снова стал реальным, вернулся, заполнил пространство.

Она не дошла до двери.

Лиам настиг её в три шага - я видел, как он сократил расстояние, как его рука легла на её плечо, слишком сильно, слишком требовательно. Элла вздрогнула и остановилась, но не обернулась. Я видел, как напряглась её спина под тонкой тканью топа, как она замерла, будто принимая удар. Но она не ушла. И это было хуже всего.

Он развернул её к себе резко - не грубо, но так, чтобы она поняла: он здесь главный. Его пальцы сжали её подбородок с той собственнической уверенностью, которая всегда приводила меня в бешенство. И он поцеловал её.

Я смотрел на это с ринга, и мир вокруг меня рассыпался на осколки.

Он целовал её не как любящий мужчина. Не как тот, кто скучал, кто тосковал, кто боялся потерять. Он целовал её как собственник - жадно, властно, демонстративно, вкладывая в этот жест всё своё «она моя». Его свободная рука легла на её талию, притягивая к себе, и он не смотрел на неё - он смотрел на меня. Прямо на меня. Поверх её плеча, поверх её волос, поверх всего, что было между нами.

В его взгляде читалось торжество.

Он знал. Знал, что я наблюдаю. Знал, что этот поцелуй для меня - как нож под рёбра. И он делал это нарочно, смакуя, растягивая мгновение, будто хотел вбить в мою голову одну простую истину: она выбрала его. Она всегда выбирает его. Даже когда он врёт, даже когда он исчезает, даже когда он разбивает её сердце - она всё равно остаётся с ним.

Я сжал канаты так, что они заскрипели. Бинты на руках уже не чувствовались - только глухая пульсация в костяшках, только кровь, которая напитала ткань и теперь капала на канвас медленно, тяжело. В ушах шумело, и сквозь этот шум я слышал голос Лиама, который он произнёс, отрываясь от её губ:

- Не уходи, котёнок. Мы поговорим. Я всё объясню.

Элла стояла, не двигаясь. Её глаза были полузакрыты, и я не мог прочитать в них ничего - ни боли, ни радости, ни сопротивления. Только покорность. Она сдалась. Снова.

Ярость, которая только начала затихать, вспыхнула с новой силой, но теперь она была другой - не той, слепой и животной, которую я выплеснул на Марко. Теперь она была холодной, острой, как лезвие. Она шла из глубины, из того самого места, где пряталось всё, что я никогда не позволял себе чувствовать. Она была ревностью, которая превращалась в ненависть. Ненавистью к нему. К ней. К себе самому.

Я спрыгнул с ринга, не дожидаясь, пока мне помогут снять бинты. Кто-то окликнул меня, кажется, Кевин, но я не обернулся. Я шёл прочь. Я зашел в раздевалку, хлопнул дверью и ударил кулаками о стену.

Я бил стену до тех пор, пока штукатурка не начала осыпаться белой пылью, смешиваясь с кровью на моих костяшках. Каждый удар был громче предыдущего. Каждый - глубже. Я вбивал в бетон своё бессилие, свою ревность, её глаза, которые смотрели на меня с такой пугающей ясностью, и поцелуй, которым Лиам клеймил её, как собственность.

Когда руки онемели, я уронил голову на холодную стену и закрыл глаза. Дышал тяжело, с присвистом. Пот стекал по спине, по лицу, смешиваясь с пылью и кровью, превращаясь в ту грязную жижу, в которую превращалась вся моя жизнь в такие моменты.

Я не знал, сколько прошло времени. Минута. Пять. Полчаса. В раздевалку никто не заходил - или они знали, что меня лучше не трогать, или им было просто наплевать. Я поднял голову и посмотрел на свои руки. Бинты превратились в лохмотья, пропитанные тёмным, почти чёрным. Кожа под ними была содрана до мяса, но боли я не чувствовал - только глухую пульсацию, которая шла откуда-то изнутри, из груди.

Я сорвал остатки бинтов зубами, выплюнул их на пол, и подошёл к умывальнику. Холодная вода обожгла ранки, окрашивая раковину в розовое. Я смотрел на своё отражение в треснутом зеркале, и кто-то чужой смотрел на меня - с тёмными кругами под глазами, с рассечённой бровью, с взглядом, потерявшим всякий смысл.

Надел футболку, накинул куртку, взял сумку. На выходе из подвала меня догнал Тони:

- Ты как, боец? Завтра приходи, я тебе денег отдам.

Я не ответил. Просто кивнул и вышел на улицу.

Ночной воздух ударил в лицо - влажный, тяжёлый, пропитанный запахом мокрого асфальта и городской гари. Водитель стоял у машины, курил, глядя в небо.

- Поехали, на Лонтовскую. - сказал я, не глядя на него.

Вторая квартира. Маленькая, холодная, в старом доме на окраине. Я купил её три года назад, когда понял, что не могу больше находиться в одной квартире с Лиамом. Он не знал о ней. Никто не знал. Это было моё убежище - бетонная коробка без мебели, с продавленным диваном и запахом сырости, где я мог быть никем.

Он затушил сигарету о подошву ботинка и открыл заднюю дверь. Я сел, откинулся на сиденье и закрыл глаза. Машина тронулась, и гул мотора стал единственным звуком, который я позволял себе слышать. Город проплывал за окном разноцветными пятнами - неоновые вывески, фары встречных машин, мокрый асфальт, отражающий огни. Всё это было неважно. Всё это было просто фоном для одного кадра, который крутился перед глазами: Лиам, целующий её. И она, не сопротивляющаяся.

Когда я вошёл в квартиру, там было темно и тихо. Запах пыли и пустоты. Я не зажигал свет - прошёл на кухню, открыл холодильник, вытащил бутылку водки. Горло обожгло холодной горечью, но она не принесла облегчения. Я выпил ещё. И ещё. Пустота внутри становилась только больше.

Через час, когда я сидел на диване в кромешной темноте и смотрел в одну точку на противоположной стене, я достал телефон. Пальцы дрожали, когда я листал контакты. Я знал один номер, который никогда не удалял. Тот, что держал на всякий случай. Для таких ночей, когда внутри было слишком много всего, а выплеснуть это было некуда.

- Привет, - сказал я в трубку. Голос был чужим, хриплым. - Ты можешь приехать?

Через сорок минут в дверь позвонили.

Она была высокой, стройной, с длинными блондинистыми волосами и накрашенными губами. Она улыбнулась той профессиональной улыбкой, которая не касалась глаз, и сказала:

- Привет, красавчик. Я слышала, тебе нужно расслабиться.

Я впустил её, не говоря ни слова. Она прошла в гостиную, сняла пальто, оставшись в чём-то чёрном, кружевном, просвечивающем. Я смотрел на неё и не чувствовал ничего. Ни желания, ни тепла, ни даже той животной пошлости, которая обычно сопровождала такие встречи. Только пустоту.

- Ты такой напряжённый, - сказала она, подходя ближе и проводя пальцами по моей груди. - Давай я тебе помогу.

Я дернулся. Хотелось оторвать ей руки. Но я тяжело вздохнул, но промолчал.

Она начала снимать с меня футболку, медленно, с той деланной нежностью, которую отрабатывают годами. Я стоял, как каменный, и смотрел в стену. Потом она опустилась на колени, и её руки скользнули к ремню моих джинсов.

Когда она начала расстёгивать мои штаны, я почувствовал, как всё внутри сжалось. Не от возбуждения. Нет. От отвращения. От той острой, режущей тошноты, которая поднялась к горлу, потому что вместо её рук я видел руки Эллы. Вместо её лица - лицо Эллы, которое смотрело на меня с той самой искрой в глазах. Но в миг все растворилось. Я больше не видел тех синих глаз, тех тонких пальцев, тех длинных ресниц, тех прядей в которых хотелось запутаться пальцами. Зарыться лицом.

- Пошла вон, - сказал я, и голос мой прозвучал глухо, как из-под земли.

Она подняла голову, удивлённо приподняв бровь.

- Что?

- Пошла. ВОН!- Я отошёл на шаг, застегнул джинсы и провёл рукой по лицу. - Просто... уходи. Деньги на столе.

Она встала, поправила платье и посмотрела на меня с той смесью обиды и профессионального равнодушия, которую умеют носить только такие женщины.

- Твоя потеря, красавчик. - Она накинула пальто, надела туфли у двери и обернулась на пороге. - Знаешь, что я поняла за эти годы? Когда мужчины заказывают меня, а потом не дают ничего сделать, - это не про меня. Это про ту, которую они не могут забыть.

Дверь захлопнулась. Я остался один в темноте, с запахом её духов, который смешивался с запахом моей собственной беспомощности. Я опустился на пол у стены, обхватил голову руками, и впервые за много лет позволил себе то, что никогда не позволял раньше.

Я заплакал.

Беззвучно. Сухо. Слезы смешивались с кровью на сбитых костяшках, когда я прижимал ладони к лицу. И в этой тишине, в этой пустоте, я слышал один голос. Её голос.

Я сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в темноту. Слезы высохли, оставив после себя только солёный привкус на губах и тупую, ноющую пустоту в груди. Телефон валялся рядом - экран погас, но я знал, что если нажать на кнопку, увижу десяток пропущенных от Лиама. Или ни одного. Он всегда исчезал, когда ему было удобно, и появлялся, когда ему что-то было нужно.

Я не хотел знать, где он сейчас. Не хотел представлять, как он везёт Эллу домой, как он сидит в машине рядом с ней, касается её руки, шепчет свои лживые обещания. Не хотел думать о том, что, возможно, он сейчас у неё дома. Что он пьёт чай на её кухне. Что он целует её, раздевает её, входит в неё, и она позволяет ему это делать, потому что она глупая, потому что она доверчивая, потому что она любит его. Любит так, как я никогда не смогу быть любимым.

Я поднялся на ноги, чувствуя, как затекли мышцы. Половина бутылки водки стояла на столе - я сделал ещё один глоток, просто чтобы заглушить мысли.

Внезапно меня накрыло новой волной - злостью, которая была острее, чем прежде. Я вскочил с дивана, заметался по комнате, сбивая с ног пустые коробки, оставшиеся от переезда. Я ударил ногой по стене, и в ответ раздался глухой стук соседей за стеной.

- Заткнись! - крикнул я в никуда.

Тишина.

Я упал на диван лицом вниз и зарылся пальцами в волосы.

Я не знал, где он. Я не знал, что с ней. Я не знал, что делать с собой. Я хотел позвонить, но кому? Ей? Чтобы сказать что? Чтобы умолять её не оставаться с ним? Чтобы разрушить ту тонкую стену, которую мы оба строили годами, делая вид, что я для неё всего лишь брат её парня? Или ему? Чтобы кричать, чтобы требовать, чтобы проклинать его на всех языках?

Я не сделал ни того, ни другого.

Просто лежал на холодном продавленном диване и смотрел в потолок, пока город за окном не начал сереть, а потом розоветь. Когда первые лучи солнца пробились сквозь грязное стекло, я понял, что так и не уснул.

В голове пульсировала одна мысль.

Он спит. Она спит. А я стою на краю пропасти и смотрю вниз.

Я поднялся, нашёл в кармане телефон и нажал на экран. Уведомлений не было. Ни от него, ни от неё.

Я сел на пол, подтянул колени к груди и обнял их руками. Потолок над головой был серым, с пятнами сырости. Я смотрел на них и считал трещины.

Один. Два. Три.

Три года я скрывал, что чувствую к ней.

Я никогда не скажу те 3 слова.

Я усмехнулся собственной глупости и закрыл глаза. Сон начал подступать..