Глава 8.

8.
Ночь в медпункте тянулась странно: не как обычное время, а как вязкая, тягучая субстанция, которая цеплялась за каждый вдох и растягивала секунды в минуты. Свет керосинового фонаря дрожал, отбрасывая длинные, ломаные тени на стены, и в этих тенях Марку мерещилось движение — будто за занавесками кто-то шевелится, будто снаружи, за бетонными блоками, кто-то царапается в ворота.
Сначала он провалился в тяжёлый, без сновидений, сон. Но ближе к середине ночи его резко подбросило на кушетке, будто кто-то дёрнул за невидимую нить. Лоб покрылся липким потом, зубы стучали, а по коже бежали мурашки, сменяясь обжигающими волнами жара.
— Нет... не надо... — бормотал он, сжимая пальцами жёсткую ткань одеяла. — Я не уйду. Не стану...

Александр, который сидел на перевёрнутом ящике у изголовья, тут же подался вперёд. Он не спал – просто сидел, прислушиваясь к каждому вздоху, к каждому шевелению.
— Я тут, – тихо, но твёрдо сказал он, не повышая голоса, будто боялся спугнуть реальность. — Ты в медпункте. Ты в безопасности. Дыши.

Марк не слышал слов целиком. Он слышал только голос — ровный, знакомый, тот самый, что велел ему бежать, держаться, не смотреть назад. И цеплялся за этот голос, как за канат над пропастью.
— Мама... – прошептал он, глаза распахнулись, но смотрели не на Александра, а сквозь него, в какую-то свою, страшную даль.
— Она звонила... я не взял трубку. А теперь она там. Они её...
— Она не там, – Александр не колебался ни секунды, не подбирал осторожных слов. Он просто говорил так, будто это была абсолютная, неоспоримая истина.
— Ты не знаешь, где она. Но она не стала одной из них. Пока ты помнишь её голос — она жива. Держи это. Не отпускай.

Марк судорожно втянул воздух, будто только сейчас вспомнил, как дышать. Его пальцы, до этого сжимавшие одеяло, медленно разжались. Он повернул голову, наконец сфокусировав взгляд на лице Александра.
— Ты... ты врёшь, – выдохнул я, голос был хриплым. — Но спасибо.
Александр едва заметно улыбнулся – совсем чуть‑чуть.
— Не вру. Просто выбираю, во что верить. А сейчас нам нужно, чтобы ты верил в это вместе со мной.
Врач, дремавший за столом, поднял голову, прислушался, потом подошёл бесшумно, как тень. Он приложил ладонь ко лбу Марка, нахмурился.

— Жар растёт. Сыворотка работает, но вирус сопротивляется. Если температура перевалит за тридцать девять и пять — начнётся поражение нервной системы. Тогда мы его уже не удержим.
Александр кивнул, не отводя взгляда от Марка.
— Что делать?
— Охлаждать. Держать в сознании. И ждать. Это всё, что мы можем.

Медсестра принесла таз с холодной водой и полотенце. Она не говорила ничего лишнего, только коротко кивнула Александру, будто передавая ему не полотенце, а ответственность.
Он намочил ткань, аккуратно протёр лоб, виски, шею Марка — так, как когда-то, наверное, матери вытирали пот с лиц больных детей. Марк вздрагивал от холода, но не отворачивался.
— Ещё, – прохрипел я.
— Холодно... это хорошо. Это значит, я чувствую.
Александр снова наклонился к нему.
— Да. Ты чувствуешь. Ты живой. И ты останешься живым.
Где-то снаружи лязгнул металл – будто кто-то ударил по воротам чем-то тяжёлым. Потом ещё раз. И ещё. Глухой, ритмичный звук, похожий на стук сердца огромного, голодного зверя.
Садя, которая дежурила у входа, тихо выругалась и прильнула к смотровой щели.

— Они пришли, – крикнула она, голос звучал спокойно, но в нём звенела сталь. — Толпа. Человек двадцать, может, больше. Тянут руки к решётке.
Нейт тут же оказался рядом, проверил лом, потом автомат, который ему выдали на входе.
— Держим периметр. Пока ворота держат — мы в порядке.
Но Марк этого уже не слышал. Жар снова накатил волной, и его снова утянуло в тёмный водоворот.
— Не спи, – резко, почти грубо сказал Александр, встряхнув его за плечо – не сильно, но достаточно, чтобы вернуть в реальность.
— Не уходи в темноту. Смотри на меня. Видишь мои глаза? Это я. Александр. Мы вытащили тебя из подъезда. Мы довезли до медпункта. Ты ранен, но ты не заражён. Пока ты со мной — ты не один из них.

Марк сжал его запястье — пальцы были горячими, почти обжигающими, но хватка вышла неожиданно крепкой.
— Я... я здесь. Не отпускай.
И Александр не отпустил. Он держал его взгляд, говорил с ним о пустяках – о том, как в детстве боялся лифтов, о том, что терпеть не может кофе с корицей, о том, как однажды заблудился в собственном дворе и полчаса ходил кругами, пока не увидел знакомый балкон. Он говорил, чтобы голос не давал тишине поглотить Марка. Чтобы этот голос был якорем.
Тем временем снаружи нарастал гул – не просто шарканье, а низкий, утробный рокот, похожий на далёкий гром. Ворота дрожали от ударов. Где-то треснул металл.

Садя прижалась спиной к стене, целясь в щель. Нейт встал рядом, сжимая лом.
— Если прорвутся – отходим внутрь. Медпункт укреплён. У нас есть запас времени.
А в маленьком отсеке, где пахло спиртом и страхом, Александр продолжал говорить. И Марк продолжал слушать.
Жар снова отступил, не до конца, но достаточно, чтобы Марк смог моргнуть, сфокусироваться, увидеть лицо Александра не как размытое пятно, а как чёткие черты: высокие скулы, чёткий подбородок, усталые, но внимательные глаза.

— Я не стал, – прошептал Марк, и это прозвучало как самое важное признание в его жизни.
— Я всё ещё я.
Александр медленно кивнул, будто принимал эту правду как самую ценную награду.
— Да. Ты всё ещё ты. И мы тебя не отдадим.
Снаружи раздался особенно сильный удар, ворота застонали, но выдержали. В медпункте зажгли ещё одну лампу, и жёлтый свет, хоть и дрожащий, вдруг стал казаться не просто светом — а границей, за которой была жизнь.