Соберись, Ройал

Кэтрин плохо помнила утро похорон. В памяти остался лишь смазанный, серый шум. Кажется, одеться ей помогла няня сына. Туфли были выбраны на широком, устойчивом каблуке и с надежной застежкой на щиколотке - что оказалось очень кстати, ведь всю ночь в Нью-Йорке шел тяжелый, проливной дождь, и земля на кладбище превратилась в месиво.

Лео тоже одевала няня. Мальчик категорически отказался надевать все черное, устроил сумасшедшую истерику, и в итоге Кэтрин малодушно сдалась: разрешила ему натянуть голубую футболку с утенком под черный кардиган и курточку. Этот глупый желтый утенок теперь казался Кэтрин единственным ярким пятном во всем соборе Святого Патрика.

Лео капризничал, не хотел идти ножками. Кэтрин, накачанная успокоительными под завязку, реагировала на его просьбы с пугающим опозданием, отчего сын становился только тревожнее. В довершение всего она забыла взять из дома его любимую игрушку. Мальчик то и дело тянулся к ее розарию из черного жемчуга - подарку Чарльза, - куксился и хныкал на монотонный, механический отказ матери.

Этот розарий был единственным, что удерживало Кэтрин в реальности. В реальности, где она совершенно не хотела находиться. Где их с сыном больше некому было защитить.

«Может, вернуться в Лион? Бросить все и улететь к маме?» - малодушная, трусливая мысль обожгла сознание, когда гроб Чарльза медленно проносили мимо. Но Кэтрин посмотрела на профили стоящих в первом ряду Ройалов. Она знала, что каждый в этом зале был бы рад лишить Лео фамилии и наследства его отца. «Нет. Я не стану еще одним предателем для своего сына».

Полупрозрачная темная вуаль прочно крепилась к прическе шпильками - никакой ветер не мог сбить траур с вдовы Чарльза Ройала. Кэтрин почти не чувствовала собственного лица и с трудом управляла мимикой, отвечая на очередное лицемерное «Мои соболезнования». Даже сквозь пелену транквилизаторов ее эмпатичный мозг безошибочно считывал неискренность. Никто здесь не считал ее горе законным. Для них она оставалась нищей девчонкой Дюпон, которая удачно пристроилась к богатому старику.

Краем глаза Кэтрин заметила Викторию - любимую племянницу Чарльза и свой персональный ночной кошмар. Чарльз всегда говорил, что его брат Артур был чересчур строг с дочерью, жалел ее. Но Кэтрин жалости не чувствовала - только страх. Каждый раз, когда холодный, серый взгляд Виктории скользил по ней, Кэтрин внутренне сжималась, готовясь к очередному уколу.

Виктория не подошла с соболезнованиями. Ну, это хотя бы было честно.

Всю службу Кэтрин тихо проплакала под вуалью. Ее посетила непрошенная мысль о том как редко она стала ходить в церковь с тех пор как переехала в Нью-Йорк из Лиона, а это уже почти шесть лет. Ей вдруг ужасно стало не хватать матери. Ей хотелось чтобы хоть кто-нибудь ее утешил, но она сама уже мать и ей приходилось утешать Лео, чтобы он посидел смирно. На выходе из церкви их ждали папарацци. Господи, она совсем о них забыла.

Впереди мужчины семьи несли гроб, Кэтрин шла следом, таща на руках четырехлетнего Лео, который в зимней куртке казался невыносимо тяжелым. Ее колени подкашивались, в ушах звенело, а мальчик, испугавшись вспышек, закрутился и начал истошно плакать. Как же было глупо не взять с собой няню! Кэтрин поняла, что сейчас упадет, прямо здесь, на глазах у сотен камер. Из такого прилюдного позора дорога была только одна - в аэропорт имени Кеннеди и на первый рейс до Парижа.

Как вдруг сын просто пропал из ее рук, а локоть мертвой хваткой сжала чья-то крепкая рука.

Кэтрин всхлипнула, резко обернувшись, и наткнулась на гордый, фамильный профиль Виктории Ройал. Она стояла так близко, что Кэтрин почувствовала как запах кладбищенского холода смешался с какой-то приторной химической жижей для вейпа. Лео, на удивление, мгновенно затих на руках у кузины, уставившись на нее огромными глазами, полными застывших слез.

Виктория наклонилась к самому уху Кэтрин и строго, тихо и ровно сказала:

- Соберись, Ройал. Ты не дашь им увидеть себя в таком состоянии. Ройалы не падают на колени у гроба своих супругов.

Кэтрин даже не нашлась, что ответить. В ее затуманенной голове билась только одна тупая мысль: «Что за дрянь мне сегодня вколол врач, если мне чудится, будто Виктория добровольно называет меня своей фамилией?»

Порыв ледяного ветра взметнул полы их черных пальто. В ту же секунду пространство взорвалось сотней щелчков и слепящих вспышек репортеров. «Фотографии будут просто отвратительными», - отрешенно подумала Кэтрин.

Виктория буквально дотащила ее до могилы. Когда пришло время бросать первый ком земли, Кэтрин судорожно сжала четки. Она безумно боялась свалиться в яму вслед за гробом. Ей помог святой отец - заметил ее дрожь, тепло улыбнулся и подал руку. Потому что больше никто из присутствующих этого не сделал.

Виктория стояла чуть позади, по-прежнему крепко удерживая Лео. По ее каменному лицу Кэтрин видела: та уже сто раз пожалела о своем порыве. Их сфотографировали вместе и Виктории теперь придется вовсю объясняться перед братьями и кузенами, какого хрена она нянчится с этой француженкой.

Когда церемония закончилась и пришло время ехать на похоронный прием, Кэтрин молча забрала Лео. Она не знала что сказать и слова застряли в горле. Вместо благодарности она просто крепко, изо всех сил сжала пальцами ладонь Виктории - ту, что была без перчатки. Кожа у Виктории была горячей и сухой, ответного движения Кэтрин не ощутила.

На мгновение Кэтрин до ужаса захотелось по-французски клюнуть ее в щеку, уткнуться носом в это строгое пальто, но, встретившись с тяжелым взглядом Ройал, она лишь коротко кивнула и села в машину.

Последнее, что Кэтрин запомнила перед тем, как Майбах тронулся, - это голос Виктории, отдающий указания водителю. Кажется, она приказала ему «помочь леди Кэтрин с ребенком, когда приедете на место».

Возможно, Кэтрин это уже просто приснилось.