ГЛАВА ~2~
Когда прозвенел финальный звонок, аудитория взорвалась шумом. Студенты спешно упаковывали вещи. Тео быстро поднялся, перекинул рюкзак через плечо и, наклонившись к нам, сказал:
— Ладно, девчонки, я побежал. Парни из футбольной команды ждали меня у входа, у нас там какое-то срочное собрание по поводу субботнего матча. Ида, увидимся вечером у Маркуса? Он просил завезти какие-то документы.
— Да, буду там около шести, — кивнула Ида.
Тео повернулся ко мне, на секунду задержав взгляд на моих глазах.
— До завтра, Элли. И не задерживайся в библиотеке допоздна.
— До завтра, Тео, — тихо ответила я.
Он развернулся и быстрыми, широкими шагами спустился по ступеням амфитеатра. У самых дверей его тут же перехватила компания парней из его «тусовки» — громкие, смеющиеся, типичные популярные студенты. Кто-то хлопнул его по плечу, кто-то что-то выкрикнул, и Тео, рассмеявшись, скрылся в коридоре, мгновенно растворившись в своей привычной, яркой жизни. Жизни, к которой я не имела никакого отношения.
Я медленно складывала ручки в пенал, чувствуя, как зеленые глаза неприятно жжет от усталости.
— Элли, — Ида тихо опустилась на край моего стола, когда аудитория почти опустела. — Ты как?
— Нормально, — я натянуто улыбнулась, застегивая сумку. — Правда, Ид. Всё хорошо. Я действительно пойду в библиотеку. Мне нужно побыть в тишине.
Ида вздохнула, мягко коснувшись моей руки.
— Ты же понимаешь, что вечно бегать не получится? Он ведь ничего не замечает. Для него всё это — просто весёлые студенческие годы, где мы все вместе.
— Знаю, — я выпрямилась и поправила складки бордового платка. — Именно поэтому я и молчу. Ладно, пошли, а то Шмидт сейчас вернется проверять, не забыл ли кто-то здесь свои мозги.
Мы вышли из аудитории. Ида направилась в сторону студенческого кафе, а я повернула налево, к длинному, тихому переходу, ведущему в библиотечный корпус. Впереди были три месяца. И я была твердо уверена, что смогу пережить их без потерь.
***
Мюнхенский вечер опускался на город медленно, кутая улицы в сизый туман и прохладную сырость. Когда я наконец вышла из трамвая на нашей остановке, дождь уже прекратился, оставив после себя лишь зеркальные лужи, в которых дрожали отражения неоновых вывесок и теплых оконных огней. Воздух пах озоном, мокрой листвой и предвкушением домашнего тепла.
Я шла по аккуратной мощеной дорожке нашего пригородного квартала, чувствуя, как с каждым шагом студенческая суета отступает на второй план. В этой части города всегда царила особая, умиротворяющая эстетика: невысокие дома с черепичными крышами, ухоженные палисадники, где сквозь кованые ограды пробивались поздние цветы, и мягкий свет уличных фонарей, превращающий капли на ветках деревьев в крошечные хрустальные бусины.
Поднявшись на крыльцо нашего двухэтажного дома, я провернула ключ в замке. Внутри встретила абсолютная, звенящая тишина. В прихожей не горел свет, и лишь из кухни доносился мерный гул холодильника.
Родителей дома не было. Это не удивляло: папа руководил строительной компанией, а мама уже несколько лет работала там же главным бухгалтером. Когда у них горели сроки по крупным объектам, они часто задерживались в офисе допоздна, увязая в чертежах, сметах и бесконечных звонках поставщикам. Их совместная работа была отдельным поводом для гордости — они понимали друг друга с полуслова как в жизни, так и в делах.
Я разулась, повесила пальто и первым делом направилась в свою комнату. Поднявшись на второй этаж, я аккуратно сняла бордовый хиджаб, позволяя каштановым волосам рассыпаться по плечам, и переоделась в свободный, мягкий домашний костюм лавандового цвета.
На душе сразу стало легче.
Прежде чем окунуться в домашние дела, нужно было выполнить самое важное. Я расстелила на полу пушистый коврик для молитвы, повернулась в сторону Киблы и сделала глубокий вдох, оставляя все дневные тревоги, мысли об анатомии и глухую тоску по Тео за пределами этого пространства.
Намаз всегда был моим личным убежищем. Время, когда мир вокруг замирал, и оставалась только благодарность. Произнося слова молитвы, я чувствовала, как внутри восстанавливается разрушенный за день баланс, а сердце наполняется тихим, звенящим покоем.
Стоило мне произнести финальное приветствие и скрутить коврик, как тишину комнаты нарушило тихое, требовательное:
— Мр-р-ау?
Я обернулась и не смогла сдержать улыбки. В дверях, потягивая лапы и сонно щуря огромные янтарные глаза, стояла моя самая большая любовь — пушистая трехцветная кошка по имени Минка. Её шерсть идеального кофейно-белого окраса с рыжими пятнами выглядела так, словно над ней поработал лучший стилист.
— Минка! Моя ты хорошая, — я буквально подлетела к ней, опускаясь на колени и зарываясь лицом в её невероятно мягкий, теплый мех.
Кошка мгновенно включила свой встроенный моторчик. Её громкое, ритмичное урчание завибрировало у меня под ухом.
Минка была моим главным антидепрессантом. Ей было абсолютно всё равно на тройничный нерв, на строгого профессора Шмидта и на то, что Тео считает меня просто хорошим другом. Она просто любила меня, преданно и беззаветно.
Я подхватила её на руки — Минка весила как приличный арбуз — и перенесла на кровать.
Устроившись на подушках, я открыла планшет, собираясь почитать что-нибудь для души, но монотонное урчание кошки под боком и общая усталость сделали свое дело. Веки налились свинцом, строчки перед глазами поплыли, и я сама не заметила, как провалилась в глубокий, спокойный сон без сновидений.
Проснулась я от приглушенных голосов и тихого смеха, доносившихся снизу. В комнате было уже совершенно темно, а на часах высвечивалось почти десять вечера. Минка всё так же лежала рядом, свернувшись плотным клубком.
Я сладко потянулась, спустила ноги с кровати и пошла на свет, струящийся из гостиной.
Внизу было невероятно уютно. Горел только большой торшер в углу, отбрасывая мягкие золотистые тени на стены. На журнальном столике дымилась большая пицца в картонной коробке, которую родители явно прихватили по дороге из офиса, и стояли три кружки с горячим чаем.
Мама, уже переодетая в домашний халат, сидела на диване, уютно поджав под себя ноги, а папа, накинув на плечи теплый плед, как раз настраивал пульт от телевизора. Выглядели они уставшими после тяжелого рабочего дня, но их лица светились тем самым особенным, домашним теплом, которое бывает только у людей, искренне любящих свой дом.
— О, соня проснулась, — папа тепло улыбнулся, заметив меня на лестнице. — А мы как раз решали, будить тебя или оставить всю пиццу себе.
— Даже не думайте, — рассмеялась я, спускаясь и устраиваясь на диване прямо между ними, под их общее крыло.
Мама тут же приобняла меня за плечи, целуя в макушку.
— Как зачет, Элли? — спросила она, протягивая мне кусок пиццы с тянущимся сыром.
— Сдала. Шмидт был в ярости из-за своей машины, но обошлось, — ответила я, с наслаждением делая первый укус.
— Отлично. Значит, сегодня у нас легальный отдых, — одобрил папа и наконец нажал кнопку на пульте.
На большом экране появились знакомые с детства титры, и по комнате разлилась культовая музыкальная тема.
«Человек-паук». Это была наша маленькая семейная традиция. Когда все уставали до чертиков, мы не смотрели сложные драмы или заумные артхаусные фильмы. Мы включали старого доброго Спайдермена, завертывались в один огромный плед и просто наслаждались моментом.
Я сидела между мамой и папой, жевала пиццу, смотрела, как Питер Паркер прыгает по крышам Нью-Йорка, и чувствовала себя в абсолютной безопасности. Здесь, в этой комнате, наполненной запахом чая и родительской любовью, все мои девичьи драмы казались маленькими и незначительными. Я была дома. И на этот вечер мне этого было более чем достаточно.