ГЛАВА ~1~

Если вы искренне считаете, что просыпаться в шесть утра под монотонный стук мюнхенского дождя - это худшее, что может подкинуть судьба студенту-медику, значит, вам никогда не приходилось учить анатомию на немецком языке.

​- Тройничный нерв, - бормотала я, яростно затягивая на затылке идеальный узел темно-бордового хиджаба. - Ты делишься на глазной, верхнечелюстной и нижнечелюстной. Пожалуйста, не подведи меня на лекции у Шмидта. Если я завалю этот коллоквиум, нижнечелюстной станет моим надгробием.

​Я критически осмотрела свое отражение. Из зеркала на меня глядели живые, контрастно-зелёные глаза. Никакой бледности обреченной мученицы науки. Мама всегда говорила, что уныние - это непозволительная роскошь для будущего врача. «Элли, - повторяла она, наливая мне утренний чай, - лицо доктора должно внушать пациенту надежду на жизнь, а не желание поскорее составить завещание».

​Схватив планшет и стетоскоп, я выскочила в коридор, где уже плыл густой аромат свежесваренного кофе и поджаренных тостов.

​- Frühstück, Элли! - папа, как обычно, вовсю гремел посудой на кухне. Несмотря на то, что он прожил в Баварии больше двадцати лет и успешно руководил строительной фирмой, его привычка кормить семью так, словно впереди трехлетняя осада, оставалась чисто восточной.

​- Пап, я не успеваю, автобус через пять минут! - я на ходу поцеловала его в колючую щеку и перехватила у мамы термостакан.

​- Удачи, Элизабет, - мягко улыбнулась мама, поправляя воротник моего пальто.

Её безупречный немецкий выговор всегда действовал на меня как лучшее успокоительное. Она приняла ислам уже после моего рождения. Это было её личное, глубокое и осознанное решение, и именно мама научила меня носить хиджаб так, словно это не ограничение, а моя личная, невидимая миру корона. Зелёные глаза достались мне именно от неё, и в сочетании с платком они всегда приковывали к себе слишком много внимания.

***

​Спустя полчаса я уже влетала в стеклянные двери медицинского колледжа.

До конца нашей учебы оставалось всего три месяца. Три месяца тотальной зубрежки, бессонных ночей и бесконечных тестов, после которых нас ждала святая святых - интернатура в окружной больнице.

​- Лоуретт! Ну наконец-то!

​Из-за угла кофейного автомата вынырнула Ида. Её светлые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого победоносно торчал простой карандаш, а в руках она сжимала бумажный пакет с еще теплыми брецелями.

​- Я думала, тебя похитили первокурсники для опытов, - Ида сунула мне в руку крендель. - Шмидт уже в аудитории. Настроение у него - рвать и метать. Говорят, его машину снова эвакуировали прямо от ворот кампуса.

​- Отлично, значит, тройничный нерв мы сдаем коллективно под горячую руку, - отшутилась я, и мы быстрым шагом направились к лекционному залу.

​Ида была моим личным спасательным кругом. Мы дружили с первого курса, и она знала обо мне всё. Абсолютно всё. Включая ту самую коммерческую тайну, которую я бережно хранила в самом глубоком кармане своего студенческого халата вот уже два года.

​Мы заняли свои места на третьем ряду амфитеатра, разложили тетради, и ровно в этот момент тяжелые дубовые двери аудитории с грохотом распахнулись.

​В зал вошел он.​Тео.
​Он шел в своей неизменной темно-зеленой куртке-бомбере, небрежно перекинув рюкзак через одно плечо. Взъерошенные светлые волосы, легкая, чертовски харизматичная улыбка, которой он умудрялся обезоруживать даже самых суровых преподавателей, и этот взгляд - открытый, уверенный, принадлежащий парню, у которого в этой жизни всё получается само собой.

У Тео была огромная компания друзей, его знали абсолютно все. Но среди девушек в этом здании у него было только два исключения.

​Ида приходилась ему родственницей - ее старшый брат женился на его родную сестру . Из-за этого Тео вечно пропадал у них в доме, сбегая от родительских нравоучений.

Ну а я, будучи верной тенью Иды, автоматически стала частью этого маленького, уютного трио.
​Тео обвел взглядом шумную аудиторию, мгновенно выцепил нас среди сотни студентов и приветливо поднял руку, пробираясь вверх по ступеням прямо к нашему ряду.

​Мой пульс, вопреки всем законам кардиологии, сделал резкий скачок куда-то к отметке сто двадцать.

​- Держи себя в руках, Элли, - едва слышно прошептала Ида, даже не поворачивая головы в мою сторону, но при этом метко ткнув меня локтем в бок. - Ты будущий врач. Синусовая тахикардия от одного вида брата жены моего брата- это непрофессионально.

​- Заткнись, Ида, - так же тихо отозвалась я, изо всех сил впиваясь взглядом в схему строения головного мозга на планшете, пока Тео усаживался на свободное место прямо за моей спиной.

​- Привет, девчонки, - раздался его низкий, чуть хрипловатый голос прямо над моим ухом. - Элли, спасай. Если ты не дашь мне сверить вторую часть по фармакологии, Шмидт препарирует меня вместо лягушки.
​Я обернулась, заставив себя улыбнуться самой спокойной, искренней и исключительно дружеской из всех моих улыбок.

​- Привет, Тео. Только попробуй сделать ошибку в дозировке, и я сама тебя препарирую.
​Он тихо рассмеялся, и в этот момент его ладонь привычным, легким жестом опустилась на мое плечо, дружески сжав его. Обычный знак внимания. Ничего не значащий для него жест старого друга. Мне немного неприятно стало, но я не поддалась виду. Но сквозь плотную ткань халата я почувствовала это тепло так отчетливо, что на секунду забыла, как дышать.

​Я смотрела на его смеющиеся глаза и в сотый раз повторяла про себя, как мантру: «Он твой друг, Элли. Просто хороший, харизматичный парень из совершенно другой вселенной. У него свои вечерние тусовки, свои бары, свои правила и своя жизнь, в которой никогда не будет места тому, во что веришь ты. Смирись. Три месяца - и ваши дороги разойдутся».

Профессор Шмидт вошёл в аудиторию ровно со звонком, и гул голосов мгновенно стих. Сплетни о его эвакуированном автомобиле подтвердились с первых же секунд: лицо профессора выражало крайнюю степень презрения к человечеству, а портфель он опустил на кафедру с таким звуком, будто там лежали не конспекты, а хирургические инструменты для экзекуции.

​- Доброе утро, будущие светила медицины, если вас, конечно, можно так назвать, - сухо произнес он, поправляя очки в тонкой оправе. - Сегодня мы проверим, насколько успешно вы усвоили тему нейролептиков. Закрываем ноутбуки, достаем двойные листы.

​По аудитории пронёсся дружный, едва слышный стон. Шмидт не любил тесты на компьютерах - он верил только в рукописные ответы, где по кривизне почерка мог определить уровень паники студента.

​Я быстро вытащила из сумки чистый лист и протянула один назад, через плечо, даже не оборачиваясь

​- Твоё спасение, Тео, - негромко сказала я.

​- Ты ангел, Элли. Я напишу о тебе в своём завещании, - донёсся сзади его смешливый шёпот, сопровождаемый шорохом вытягиваемой из рюкзака ручки.

​- Обойдусь без твоего подержанного бомбера, просто пиши молча, - отозвалась Ида, уже вовсю строча заголовок на своем листке.

***

​Следующие сорок минут превратились в сплошной марафон из латинских названий, дозировок и механизмов действия препаратов. Я строчила абзац за абзацем, полностью погрузившись в работу. Медицина была той редкой зоной, где мои мысли обретали абсолютный покой. Здесь не было места сомнениям, не было страха перед будущим - только четкие формулы, симптомы и логика.

​Пару раз я ловила на себе пристальный взгляд Шмидта. Профессор недолюбливал ленивых студентов, но к тем, кто действительно учился, относился с суровым уважением. Мой бордовый хиджаб на третьем ряду всегда был для него своеобразным ориентиром: если Лоуретт кивает, значит, материал понят правильно.

​Когда листы были собраны, а Шмидт углубился в чтение лекции по новой теме, напряжение в зале наконец спало. Тео подался вперед, опёршись локтями о спинку моего сиденья. От него едва уловимо пахло морозным утренним воздухом, дорогим парфюмом и мятной жвачкой - этот запах я могла бы узнать из тысячи.

​- Ну как? - тихо спросил он, обращаясь к нам обеим. - Я завис на третьем вопросе про побочные эффекты хлорпромазина. Написал какую-то чушь про тремор.

​- Не чушь, это экстрапирамидные расстройства, всё правильно, - повернув к нему голову вполоборота, ответила я. - Ты сдал, Тео. Хватит прибедняться.

​- Слышал? - Ида обернулась и скептически выгнула бровь. - Элли сказала, что ты выживешь. Так что с тебя приличный обед в студенческом кафе. Я не собираюсь давиться вчерашними сэндвичами.

​- Без проблем, - Тео широко улыбнулся, и на его щеках обозначились те самые едва заметные ямочки, от которых у половины девчонок с нашего курса подкашивались ноги. - Элли, ты с нами? Мой зять вчера весь вечер рассказывал, как они с твоим отцом обсуждали какой-то новый строительный проект в пригороде. Говорит, твой папа собирается расширять фирму.

​- Да, папа упоминал что-то такое за ужином, - я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается привычное, опасное тепло от того, насколько тесно переплетены наши семьи. Это была иллюзия близости, но такая сладкая. - Но в кафе я, наверное, пас. Мне нужно в библиотеку, перепроверить список литературы для дипломной работы.

​- Опять? - Тео недовольно нахмурился, и в его глазах промелькнуло искреннее разочарование. - Элли, до конца учебы всего ничего. Ты и так лучшая на курсе. Если ты проведешь эти три месяца в подвале среди пыльных книг, я лично сожгу эту библиотеку.

​- Попробуй, - подмигнула я ему. - И начальник охраны кампуса сделает с тобой то, что не успел сделать Шмидт.

​- Она права, Тео, оставь её в покое, - вмешалась Ида, бросив на меня быстрый, понимающий взгляд.

Она знала, почему я бегу в библиотеку. Не из-за книг. Просто находиться рядом с Тео слишком долго, чувствовать его дружескую заботу и понимать, что за ней никогда не будет ничего большего - это было выше моих сил. Моему сердцу требовалась передышка.

- Идём, до конца лекции пять минут, а у меня уже желудок поёт арии.