Глава 21. Прощальный бал

НЕЯ
Врач вошел в палату, когда я доедала последний кусок манго, принесенного Арчи.
Доктор Кляйн выглядел взволнованным. В его руках была папка, которую он сжимал слишком крепко.
— Доброе утро, фрау... Нея, — он сел на край стула. — У нас есть новости.
— Плохие? — я даже не испугалась. Страх выгорел вчера.
— Неоднозначные.
Он разложил передо мной схемы.
— Мы консультировались с коллегами из Цюриха. Есть экспериментальная методика. Имплантация автономного биоэлектрического стимулятора прямо в миокард. Это... грубо говоря, «запасной генератор». Если ваше сердце остановится во время родов, он даст мощный импульс, чтобы перезапустить ритм в обход пораженного участка.
Я смотрела на чертежи.
— Шансы?
— Методика новая. На беременных с вашей патологией не применялась. 50 на 50. Либо он сработает и выживете оба, либо... — он осекся. — Либо мы вернемся к плану «А». Спасение ребенка.
Я молчала.
50 на 50. Это лучше, чем ноль.
— Зачем вы мне это предлагаете? — тихо спросила я. — Я же подписала отказ.
Доктор Кляйн снял очки и посмотрел на меня усталыми, мудрыми глазами.
— Вы знаете, сколько детей я видел, которые никогда не чувствовали тепла матерей? Медицина — это не только протоколы, Нея. Это еще и вера. Дайте вашему сыну шанс узнать вас.
У меня перехватило горло.
— Когда?
— Операция завтра утром. Кесарево сечение с одновременной имплантацией.
— Я согласна.
— Хорошо. — Он встал. — Но у меня условие. Сегодня вы должны набраться сил. Положительных эмоций. Я вижу, что вы угасаете от тоски. Я выписываю вам пропуск до 20:00.
— Что?
— Идите. Гуляйте. Зовите друзей. Ешьте вредную еду. Дышите воздухом. Верните себе жажду жизни, иначе никакой стимулятор не поможет.

Берлин. Холл клиники «Шарите». 13:00
Врач дал мне пропуск до восьми вечера. Семь часов.
Семь часов жизни, которую я должна прожить так, чтобы мне хватило этого тепла там, в вечной мерзлоте.
Я спустилась в холл.
Сердце колотилось не от болезни, а от предвкушения. Я собрала их всех. Мою странную, поломанную, но самую любимую семью.
Когда двери лифта открылись, меня оглушил шум.
Они были там. Вся «стая».
Они выделялись на фоне стерильно-белых стен клиники и тихих пациентов как банда пиратов, ворвавшаяся на светский раут. Громкие, яркие, живые.
Макар увидел меня первым.
Он отделился от группы и пошел навстречу. В его походке не было привычной наглости. Он выглядел побитым жизнью, но в глазах светилось раскаяние.
— Нея... — он остановился в шаге, не зная, можно ли меня коснуться.
Я сама шагнула к нему и обняла.
Макар выдохнул, сжав меня осторожно, боясь надавить на живот.
— Прости меня, мелкая, — прошептал он мне в макушку. — Я был конченым мудаком. Я лез в твою жизнь, давил на Мину, строил из себя решалу... Мне стыдно, Ней. Правда стыдно.
— Тсс, — я похлопала его по спине. — Забей, Макар. Ты просто защищал своего брата. Я не держу зла. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на обиды. Береги Мину, слышишь? Она у тебя золото.
— Слышу. Я исправлюсь. Обещаю.
Тут меня вырвали из рук Макара.
— А ну подвинься! — прогремел бас.
Назар. Огромный, бородатый медведь. Он подхватил меня под мышки и оторвал от земли, как пушинку, закружив в воздухе.
— О-о-о! Колобок прибыл! — заорал он на весь холл, пугая медсестер на ресепшене. — Ну что, мать героиня? Как там наш пацан? Когда маленький Штерн вылезет и мы научим его взламывать Пентагон?
Я засмеялась, хватаясь за его могучие плечи. Голова закружилась, но это было весело.
— Поставь! — рявкнул голос, от которого у меня по спине побежали мурашки.
Арчи.
Он возник рядом мгновенно. Его рука легла на плечо Назара, сжимая с такой силой, что побелели костяшки. В глазах Зверя полыхнул недобрый огонь.
— Не тряси её, медведь, — прорычал Арчи. — Это тебе не мешок с картошкой, это контейнер с моим наследником. У неё голова закружится. Поставь на место. Быстро.
Назар опустил меня, подняв руки в примирительном жесте.
— Все-все, понял. Батя в режиме «цепной пес». Молчу.
Я встала на ноги, поправляя свитер.
Арчи тут же притянул меня к себе. Его рука легла мне на поясницу, горячая, властная, создавая вокруг меня невидимый защитный купол. Он смотрел на меня так, будто проверял, не рассыпалась ли я от прикосновения других.
— Ты как? — спросил он тихо, игнорируя остальных. — Нормально? Голова не кружится?
— Все хорошо, папочка, — я улыбнулась, прижимаясь щекой к его плечу. — Я рада вас видеть.
Я обвела взглядом остальных.
Лия и Мина стояли в обнимку, вытирая слезы.
А чуть в стороне, прислонившись к колонне, стоял Демид.
Он не улыбался. Он поправлял очки и смотрел на меня своим фирменным сканирующим взглядом. Он чувствовал. Он единственный чувствовал фальшь в этом празднике.
Я мягко высвободилась из рук Арчи и подошла к нему.
— Дем.
Он молча раскрыл объятия, и я нырнула в них, как в самую безопасную гавань.
— Ты что-то задумала, — шепнул он мне на ухо, пока остальные шумели. — Этот сбор... Это похоже на прощание, Нея.
— Не говори глупостей, — я сжала его куртку. — Это просто день перед процедурами. Мне нужна энергия.
— Ты врешь. Я вижу по глазам.
Я отстранилась и посмотрела на него умоляюще.
— Дем. Пожалуйста. Просто будь сегодня моим братом, а не детективом. Просто дай мне этот день.
Он долго смотрел на меня, потом вздохнул и кивнул.
— Ладно. Но я с тебя глаз не спущу.
— Спасибо. За всё спасибо, Дем. За то, что был стеной, когда я рушилась.
— Я всегда буду твоей стеной, — глухо ответил он.
Я повернулась к девочкам.
— Ну что, курицы? — я подмигнула им, сдерживая ком в горле. — Хватит реветь. Мы идем развлекаться! Доктор сказал, мне нужны положительные эмоции.
— Мы идем бухать! — радостно взвизгнула Лия. — То есть... мы бухать, а ты смотреть и завидовать!
— Именно! — рассмеялась я. — Ведите меня. Я хочу видеть, как вы напиваетесь.
АРЧИ
Берлин. Боулинг-клуб. VIP-зона. 15:00
Этот день был подарком небес.
Я сидел на кожаном диване в полумраке боулинга, крутил в руках стакан с минералкой и смотрел на неё.
Нея сидела напротив, в центре всеобщего внимания. Она пила какой-то молочный коктейль с вишенкой, смеялась над шутками Назара и выглядела... счастливой.
Её щеки порозовели. Глаза блестели. Она больше не была похожа на ту измученную женщину, что плакала вчера на набережной. Она снова была моим Призраком — живым, дерзким, центром нашей вселенной.
— Эй, Арч! — окликнул меня Макар, который уже выбил третий страйк. — Ты играть будешь или будешь сидеть и пускать слюни на жену?
— Иди в задницу, Макар, — лениво ответил я, не отводя от неё взгляда. — Я берегу силы.
— Для чего? — гыгыкнул Назар. — Для смены памперсов?
— И для этого тоже.
Я встал и подошел к Нее.
Она подняла на меня глаза.
— Тебе удобно? — спросил я, наклоняясь. — Может, подушку под спину? Или плед? Тут кондиционер дует.
— Арчи, — она закатила глаза, но улыбнулась. — Я беременная, а не хрустальная. Мне тепло. Сядь рядом.
Я сел. Близко. Так, чтобы мое бедро касалось её бедра.
Взял её руку под столом.
Её пальцы переплелись с моими.
— Смотри на них, — тихо сказала она, кивая на ребят. — Они такие классные.
— Они идиоты, — хмыкнул я. — Но свои идиоты.
— Я так хочу, чтобы у них все было хорошо. Чтобы Макар с Миной помирились окончательно. Чтобы Назар нашел себе кого-то, кто будет терпеть его храп. Чтобы Демид...
Она запнулась.
— Что Демид?
— Чтобы Демид перестал быть одиноким волком. Ему нужно тепло, Арчи. Он слишком много отдает и ничего не берет взамен.
— Найдем мы ему бабу, — пообещал я. — Самую лучшую хакершу. Будут вместе сервера ломать.
Нея рассмеялась и положила голову мне на плечо.
Я замер, вдыхая запах её волос.
— Арчи, — её голос стал тише. — Обещай мне.
— Что угодно.
— Ты не бросишь их. Никогда. Даже если... если я буду далеко. Или если мы будем заняты сыном. Ты — вожак. Стая держится на тебе. Не дай им разбежаться.
— Куда они денутся? — удивился я. — Мы связаны кровью и деньгами. Но я обещаю. Мы всегда будем вместе. И ты с нами.
Она промолчала. Только сильнее сжала мою руку.
Я чувствовал себя всемогущим. Я вернул её в стаю. Я вернул её к себе. Теперь все будет правильно.
НЕЯ
Боулинг-клуб. 18:00
День пролетел как один миг.
Я старалась запомнить каждую деталь.
Как Назар смешно злился, когда шар улетал в желоб.
Как Мина кормила Макара картошкой фри, и они смотрели друг на друга так, будто вокруг никого нет.
Как Демид сидел в углу, наблюдая за всеми с улыбкой Будды, но его взгляд то и дело возвращался ко мне с тревогой.
А главное — Арчи.
Он не отходил от меня ни на шаг. Он был моей тенью. Моим воздухом.
В какой-то момент я осталась на диване с Миной. Парни ушли курить.
— Ты его простила, — констатировала Мина, глядя на двери, куда ушел Арчи.
— Да.
— И вы... снова вместе?
— Мы навсегда вместе, Мин. Душами.
— А телами? Ты вернешься к нему в пентхаус?
Я посмотрела на свой живот.
— Не знаю, — солгала я. — Сначала нужно родить. Мин, послушай меня.
Я взяла её за руку.
— Ты обещала мне не рушить то, что можно склеить. Макар любит тебя. Он дурак, но он верный дурак. Не бросай его, ладно? Даже если будет трудно. Даже если Арчи будет тянуть одеяло на себя. Держись за семью.
— Нея, ты говоришь так... странно. Как будто завещание пишешь.
Я вздрогнула, но натянула улыбку.
— Просто гормоны. Стала сентиментальной.
Вернулись парни. От Арчи пахло морозом и моим любимым табаком (он снова начал курить, идиот, но сейчас этот запах был мне дороже кислорода).
— Пора, — я посмотрела на часы. 19:30. — Мне нужно в клинику к восьми.
У клиники. 19:50
Арчи отправил всех по домам.
Мы остались одни у темного здания.
— Я зайду с тобой? — спросил он.
— Не пустят. Карантин в отделении.
— Тогда я подожду здесь. Помашу тебе в окно.
— Нет, Арчи. Езжай домой. Тебе нужно выспаться. Завтра... завтра будет важный день.
Он не знал, насколько важный. Он думал, мне просто будут капать железо.
— Посидим немного? — попросила я.
Мы подошли к лавочке в сквере под старым фонарем.
Арчи сел.
Я посмотрела на него сверху вниз. На его широкие плечи, на его волевой подбородок, на губы, которые я целовала тысячи раз.
Я должна попрощаться.
Я опустилась к нему на колени.
Арчи дернулся, подхватывая меня.
— Осторожно, маленькая... Живот...
— Тсс. Всё хорошо.
Я устроилась на его бедрах, обняв за шею. Положила голову ему на плечо.
Мы сидели молча. Я слушала, как бьется его сердце. Сильно, ровно. Ритм жизни, которой мне не суждено прожить.
— Арчи, — прошептала я.
— М?
— Я хочу попросить тебя.
— Проси. Луну с неба?
— Нет. Прощения.
Он попытался отстраниться, чтобы заглянуть мне в лицо, но я удержала его.
— Не перебивай. Прости меня за эти месяцы. Я была злой. Я хотела сделать тебе больно, потому что мне было больно. Но я никогда не переставала любить тебя.
— Нея, прекрати. Это я виноват...
— Арчи! — я закрыла его рот ладонью. — Просто слушай. Я люблю тебя. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Ты подарил мне смысл. Ты подарил мне сына.
Я убрала руку и поцеловала его.
Я вложила в этот поцелуй всю свою нерастраченную нежность. Всю горечь расставания. Я целовала его, запоминая вкус его губ, текстуру его языка, его дыхание.
Он отвечал страстно, с голодом, думая, что это начало примирения.
Когда мы оторвались друг от друга, я тяжело дышала.
Я сняла с волос черную бархатную резинку.
Волосы рассыпались по плечам.
Я взяла его правую руку. Надела резинку ему на запястье. Она плотно обхватила его мощную руку.
Арчи посмотрел на неё с удивлением.
— Резинка?
— Помнишь? — улыбнулась я сквозь пелену слез. — В самом начале. Ты носил её неделю и говорил, что это твой трофей. Что не снимешь, пока я не попрошу.
— Помню, — он улыбнулся, поглаживая бархат пальцем. — Назар тогда ржал, что я подкаблучник.
— Пообещай мне кое-что.
— Что угодно.
— Ты сохранишь её.
— Долго?
— Долго. До восемнадцатилетия нашего сына.
Арчи рассмеялся. Низким, грудным смехом.
— Восемнадцать лет? Серьезно? Нея, она же рассыплется в прах.
— А ты постарайся.
Я посмотрела ему в глаза. Серьезно. Моляще.
— Пообещай, Арчи. Что в день его совершеннолетия ты наденешь её ему на руку и скажешь... скажешь, что мама его очень любила. И папу любила. Что эта резинка соединяла нас, когда мы были далеко.
Арчи перестал смеяться. Он увидел что-то в моих глазах, но списал это на беременную сентиментальность.
Он поднес руку с резинкой к губам. Поцеловал её.
— Я обещаю. Я сохраню её. Это будет наша семейная реликвия.
— Спасибо.
Я встала. Это было самым трудным физическим действием в моей жизни.
Оторваться от него.
— Мне пора.
Арчи встал следом.
— Я приеду утром. Привезу завтрак. Что ты хочешь? Блинчики?
— Приезжай, — кивнула я, отступая на шаг. — Просто приезжай.
— Я люблю тебя, Призрак.
— Я люблю тебя, Зверь. Прощай... то есть, спокойной ночи.
Я развернулась.
И пошла к дверям клиники.
Каждый шаг — как по битому стеклу.
«Не оборачивайся. Если обернешься — не уйдешь. Не оборачивайся».
Слезы хлынули из глаз, как только я отвернулась. Я закрыла рот рукой, чтобы не зарыдать в голос.
Я знала, что он стоит там. Смотрит мне в спину. Улыбается. Гладит резинку. Строит планы на завтрашний завтрак.
А я шла в операционную, чтобы умереть ради его сына.
АРЧИ
Сквер у клиники
Я стоял и смотрел, как она уходит.
Её фигура в свете фонарей казалась такой хрупкой, несмотря на огромный живот.
Она шла медленно, но не оглядывалась.
Я поднял руку. Посмотрел на черную резинку на запястье.
Она давила. Но это было приятное давление. Давление принадлежности.
Внутри меня всё пело.
Она моя. Она вернулась. Она простила.
«Восемнадцать лет», — подумал я, усмехаясь. — «Чокнутая. Но моя чокнутая. Ладно, сохраню. Положу в сейф к алмазам. Будет лежать там как самая большая драгоценность».
Я чувствовал себя пьяным без вина.
Завтра.
Завтра я приеду, зацелую её, закормлю блинами. А через два месяца заберу их домой. И больше никогда, слышите, никогда я её не отпущу.
Я достал телефон.
— Макар, — сказал я весело. — Заказывай столик в лучшем ресторане на выписку. Мы закатим такой пир, что Берлин содрогнется.
— Понял, босс. Ты как? Счастливый?
— Счастливый, брат. Пиздец какой счастливый.
Я бросил последний взгляд на окна клиники. Свет в приемном покое мигнул.
— Спи, родная. Завтра начинается наша новая жизнь.
Я сел в машину и поехал домой, чтобы впервые за полгода спать спокойно, не зная, что в эту минуту Нея подписывает согласие на операцию, в которой шансов выжить у неё почти нет.
НЕЯ
Берлин. Клиника «Шарите». 06:00
Я не спала ни секунды.
Ночь прошла в каком-то липком, тягучем тумане. Я смотрела, как меняются цифры на электронных часах, отсчитывая последние минуты моей прежней жизни. Или жизни вообще.
Я слушала своего сына. Он затих. Словно чувствовал, что мама готовится к битве, и берег силы.
В 6:30 дверь открылась.
Вошла медсестра с каталкой и доктор Кляйн.
— Доброе утро, фрау... Нея, — голос врача был спокойным, но глаза выдавали напряжение. — Пора.
Я села на кровати. Голова кружилась от бессонницы и страха, но внутри был стальной стержень.
— Документы, — потребовала я, не двигаясь с места.
Кляйн протянул мне планшет с бумагами.
— Это согласие на экстренное кесарево и последующую экспериментальную кардиостимуляцию. И отказ от претензий в случае... неблагоприятного исхода.
Я взяла ручку. Моя рука зависла над строкой подписи.
Я подняла глаза на врача. Взгляд у меня был тяжелым, немигающим.
— Доктор, посмотрите на меня.
Он встретил мой взгляд.
— Я подпишу это. Но сначала вы дадите мне слово. Клятву.
— Какую?
— Сценарий такой: вы вскрываете меня. Вы достаете сына. Вы передаете его неонатологам. Вы убеждаетесь, что его сердце бьется, что он дышит, что он в инкубаторе и в безопасности. И только потом... слышите меня? Только потом вы занимаетесь моим сердцем.
— Нея, протокол подразумевает одновременную работу бригад...
— Плевать мне на протокол! — я сжала планшет так, что пластик скрипнул. — Если возникнет выбор — секунда промедления ради меня или жизнь ребенка — вы выбираете ребенка.
Я подалась вперед, и мой голос стал тихим и страшным, как шелест змеи.
— Если мой сын умрет, а я выживу... Я клянусь вам, доктор, я уничтожу эту клинику. Я засужу вас. Я посажу вас в тюрьму. Я потрачу каждый цент денег Штернов, чтобы превратить вашу жизнь в ад. Вы меня поняли?
Доктор Кляйн смотрел на меня долго. Он видел не испуганную девочку, а мать-волчицу, загнанную в угол.
Он медленно кивнул.
— Я вас понял. И я даю слово. Сначала — ребенок.
Я выдохнула. Плечи опустились.
— Спасибо.
Я размашисто подписала документы.
— Я готова.
Меня переложили на каталку.
Потолок поплыл перед глазами. Белые лампы, белые плитки, белые халаты.
Мы ехали по коридорам. Колеса тихо шуршали по линолеуму.
Шурх-шурх. Шурх-шурх.
Звук уходящего времени.
Перед дверями операционного блока каталка остановилась.
— Нам нужно забрать ваши личные вещи, — сказала медсестра. — Телефон, кольца.
Я сжала телефон в руке.
— Ону минуту. Пожалуйста. Одно сообщение.
Медсестра посмотрела на врача. Тот кивнул.
Я открыла чат с Арчи.
Пальцы дрожали, но я заставила их слушаться.
Что написать?
«Прощай»? Нет, он поймет, он сорвется, он прилетит сюда и разнесет двери.
«Я люблю тебя»? Слишком просто.
Мне нужно было написать что-то, что станет моим благословением. Что-то, что он прочитает, когда проснется, и улыбнется, не зная, что я уже под скальпелем.
Я набрала текст.
Phantom: «Доброе утро, Зверь. Я тут подумала... Та резинка на твоей руке — это не просто обещание. Это корона. Ты теперь главный. Ты станешь лучшим папой в мире, Арчи. Я верю в тебя так, как не верила даже в себя. Береги нашего мальчика. Люблю тебя бесконечно».
Отправила.
Увидела одну серую галочку. Он еще спит. Пусть спит. Пусть видит хорошие сны.
Я отдала телефон медсестре.
— Всё.
Двери распахнулись.
Холод операционной ударил в лицо. Запахи спирта, металла и озона.
Меня переложили на узкий, жесткий стол.
Свет огромной лампы ослепил.
Вокруг засуетились люди в масках, подключая датчики.
Пик-пик-пик. Монитор показал мой пульс. Он зашкаливал.
Я сделала последнее усилие.
Подняла руку, игнорируя капельницу, и положила ладонь на свой живот. В последний раз почувствовала тепло под кожей.
— Помни, малыш... — прошептала я одними губами, пока анестезиолог подносил маску к лицу. — Мама тебя всегда любила. Ты — мой свет. Ничего не бойся. Папа встретит тебя.
— Дышите глубоко, — скомандовал голос над ухом.
Я вдохнула сладковатый газ.
Темнота накатила мгновенно, мягкая и безжалостная, стирая боль, страх и надежду.
ДЕМИД
Я не спал.
Я сидел в темноте гостиной, подсвеченный лишь миганием серверов, и прокручивал в голове этот вечер.
Семь месяцев я жил с ней бок о бок. Я знал, как она дышит, как ставит чашку, как морщит нос. Я выучил её.
Сегодня она была... другой.
Слишком светлой. Слишком мягкой. Словно она пыталась напоследок согреть нас всех своим теплом, чтобы нам хватило надолго. Она не просто прощалась в боулинге — она раздавала долги.
Страх, холодный и липкий, поселился в солнечном сплетении.
Я взял телефон. Она была в сети.
Время — 02:00 ночи. Перед процедурами нужно спать.
Я набрал сообщение. Жесткое, чтобы встряхнуть её.
Demid: «Нея, если ты надумала сбежать... Я лично помогу Арчи перелопатить каждую камеру на земном шаре. Я найду тебя. И тогда ты будешь иметь дело со мной. Спи».
Две синие галочки. Прочитано.
Я ждал ответа. Смайлика. Огрызания. Хоть чего-то.
Тишина.
Она смотрела на экран и молчала.
Это молчание стало последней каплей.
— Что ты творишь, сестренка? — прошептал я.

Тишина в квартире была не просто тишиной. Она была вакуумом, который высасывал воздух из легких.
Я сидел перед мониторами, но код плыл перед глазами.
Она была онлайн. Она прочитала мое сообщение с угрозой найти её. И она промолчала.
Нея никогда не молчала. Она огрызалась, шутила, посылала к черту. Но не молчала.
Мой взгляд упал на ящик стола.
Тот самый конверт.
— К черту клятвы, — прорычал я.
Рывком выдвинул ящик. Бумага затрещала в пальцах.
Я вытащил лист со своим именем.
Первые строчки ударили как током:
«Парни, если вы это читаете, значит, я не смогла. Простите меня. Но я подарила вам...»
Я отшвырнул листок, будто он горел.
— Нет. Нет-нет-нет...
Что значит «не смогла»?!
Я развернулся к клавиатуре. Пальцы летали над клавишами, выбивая дробь, похожую на автоматную очередь.
Я хакер или кто?
Взлом базы данных клиники «Шарите». Обход фаервола. Пароль администратора (подобран за 30 секунд).
Поиск пациента: Neja Stern.
Файл открылся.
Я пробежал глазами по строкам, и у меня волосы встали дыбом.
Диагноз: Гипертрофическая кардиомиопатия. Стадия декомпенсации.
Протокол: Экстренное родоразрешение. Экспериментальная электростимуляция миокарда.
И внизу... Скан документа с её размашистой подписью.
Особые указания: «В случае возникновения угрозы жизни матери и плода, приоритет сохранения жизни — ПЛОД. Отказ от реанимационных мероприятий матери в пользу ребенка».
— Сука! — заорал я, снося монитор со стола.
Она подписала себе смертный приговор. Она знала. Она, черт возьми, всё знала и улыбалась нам в боулинге! Она прощалась!
Я схватил ключи.
Я не бежал. Я летел, не чувствуя ног.
Только одна мысль билась в голове: «Успеть. Остановить. Вытащить её оттуда за волосы, но живой».
АРЧИ
Пентхаус. 04:40 утра
Стук в дверь был таким, будто её ломали тараном.
Я подскочил в кровати, сердце ухнуло в пятки.
— Арчи!!! Открывай!!!
Голос Демида. В нем не было человеческого. Это был вой раненого зверя.
Я рванул к двери, путаясь в одеяле.
Распахнул.
Демид влетел внутрь, едва не сбив меня с ног. Он был белым, как мел. Его трясло так, что зубы стучали.
— Ты чего?! — рявкнул я, хватая его за плечи.
— Собирайся! — визжал он. — Быстро! В машину!
— Дем, успокойся! Рано еще! Она мне написала, смотри!
Я схватил телефон, тыча ему в лицо экраном с её сообщением про резинку и «лучшего папу».
— Видишь?! Она в порядке! Она пишет, что я главный!
Демид ударил по моей руке, выбивая телефон. Гаджет отлетел в стену.
— Ты идиот, Арчи! — заорал он, хватая меня за грудки и встряхивая так, что клацнули зубы. — Это прощальное письмо! Она не лечит гемоглобин!
— Что?..
— У неё сердце отказывает! Она умирает, Арчи! Прямо сейчас! Она подписала бумаги, чтобы спасли сына, а её пустили в расход!
Мир качнулся. Пол ушел из-под ног.
В ушах зазвенело так пронзительно, что я перестал слышать его крик.
Сердце. Умирает. Спасли сына.
Я не помню, как оделся.
Кажется, я выбежал босиком, и Демид кинул мне кроссовки уже в лифте.
Мы прыгнули в машину.
Я вдавил педаль газа в пол.
Стрелка легла. 200 км/ч по ночному Берлину.
— Звони! — орал я, не узнавая свой голос. — Звони врачу! Скажи, я отменяю подпись! Я муж! Я запрещаю!
— Не берут! — Демид долбил по экрану. — Они в операционной! Арчи, быстрее!
Я резал повороты, вылетая на встречку. Сирены сзади? Плевать. Пусть стреляют.
Я ехал в ад.
«Только не это. Нея, пожалуйста. Ты обещала. Ты надела мне резинку. Ты сказала — 18 лет! Не смей врать мне! Не смей!»
Слезы застилали глаза, я смахивал их кулаком, чтобы видеть дорогу.
— Живи... — шептал я. — Живи, сука, живи! Я прощу тебе всё, только дыши!
Клиника. 4-й этаж
Мы ворвались в отделение как ураган.
— Где она?! — мой рев отразился от стен.
Медсестры шарахнулись в стороны.
Мы добежали до красной черты. Табло «ОПЕРАЦИЯ ИДЕТ».
Я ударился плечом в закрытые двери.
— Откройте! Нея!
— Арчи, нельзя! — Демид повис на мне, оттаскивая назад. — Мы занесем инфекцию!
Я сполз по стене, царапая штукатурку ногтями.
— Сделайте что-нибудь... — скулил я. — Дем, взломай их аппараты! Сделай что-нибудь!
Прибежали Макар и Назар. Мина и Лия рыдали в голос, обнявшись на лавочке.
Время превратилось в пытку.
Каждая секунда — как удар хлыстом.
Я сидел на полу, сжимая голову руками, и раскачивался.
«Забери всё. Забери деньги, бизнес, ноги мои забери обратно! Пусть я буду калекой, но пусть она живет!»
Лампа погасла.
Звук раздвижных дверей прозвучал как выстрел.
Мы все подскочили.
Вышла акушерка. Она толкала кювез.
Внутри, под пластиковым колпаком, лежал крошечный человек.
Сын.
Он был таким маленьким... Красным, сморщенным, опутанным трубками.
Но он шевелился. И грудная клетка вздымалась.
— Живой... — выдохнул Назар.
Я подлетел к кювезу.
Вцепился в бортик.
— Сын... — прохрипел я.
Я посмотрел на акушерку.
— А Нея? Где мама?
Акушерка замерла. Она поправила одеяло на ребенке, не глядя мне в глаза.
— Мальчика переводим в реанимацию. Он стабилен.
— Я спрашиваю, где моя жена?! — заорал я, хватая её за халат.
— Арчи, пусти её! — Макар оторвал меня.
Акушерка быстро покатила кювез прочь, почти бегом.
Из дверей вышла вторая бригада.
Доктор Кляйн. Он был без маски.
Его халат... Боже. Его халат был залит кровью. Слишком много крови.
Он остановился. Посмотрел на нас.
Его взгляд был пустым. Мертвым.
Я шагнул к нему. Ноги подкашивались.
— Доктор? — мой голос дрожал. — Скажите, что она спит. Скажите, что вы её починили.
Кляйн снял шапочку. Сжал её в кулаке.
— Мы боролись два часа, герр Штерн.
— И?
— Мы запустили стимулятор. Сердце дало ритм... на секунду. А потом разорвалось. Стенки были слишком истончены.
Он вздохнул.
— Мне очень жаль. Она ушла.
— Время смерти 08:48
Тишина.
Звенящая, ватная, оглушающая тишина.
Кто-то закричал. Кажется, Лия.
Демид рухнул на колени, закрывая голову руками, и завыл.
А я стоял.
В голове было лишь «я люблю тебя арчи, больше жизни люблю»
Я смотрел на красные пятна на халате врача. Это была кровь моей жены. Кровь моего Призрака.
— Нет, — сказал я спокойно. — Вы врете.
— Герр Штерн...
— Вы врете! — заорал я, бросаясь на него. — Пустите меня к ней! Я её разбужу! Она просто устала! Пустите!
Назар и Макар перехватили меня. Я бился в их руках, я кусался, я выл, как раненый зверь.
— Пустите! Нея! Нея, вставай! Ты обещала! Восемнадцать лет!
Я упал на колени, когда силы кончились.
— Покажите мне её... — хрипел я, размазывая слезы. — Пожалуйста... Дайте мне её увидеть...
Врач покачал головой.
— Не стоит. Там... большая кровопотеря. Мы не можем пустить вас сейчас. Процедуры...
Он лгал. Или спасал мою психику. Или что-то скрывал. Но двери захлопнулись.
Вышла медсестра.
В руках — прозрачный пакет.
Она подошла ко мне, сидящему на полу.
— Это её, — прошептала она, плача.
Я взял пакет.
Телефон.
Кольцо на цепочке.
И записка. Маленький клочок бумаги, вырванный из блокнота.
Я развернул его трясущимися руками, пачкая бумагу своими слезами.
«Демьян. Мой покоритель. Любите его за меня».
И всё.
Я прижал этот листок к губам.
— Аааааааааа!!! — крик вырвался из самой души, разрывая легкие.
Я кричал, уткнувшись лбом в холодный кафель. Я бил кулаком по полу, разбивая костяшки в кровь.
Её нет.
Моего Призрака больше нет.
Я остался один. С резинкой на руке, которая теперь жгла кожу как раскаленное железо.
И с сыном, который стоил ей жизни.
Вокруг плакали друзья.
А я умирал. Медленно, мучительно, в этой стерильной белой коридорной тишине.
Двери операционной так и не открылись.
АРЧИ
Берлин. Кладбище Вальдфридхоф. Три дня после операции
Небо над Берлином раскололось. Оно не плакало — оно рыдало вместе с нами, обрушивая ледяные потоки воды на черные зонты, превращая ухоженные дорожки в грязное месиво.
Я стоял у края свежевырытой ямы.
Мои ботинки утопали в глине. Мои ноги, которые я тренировал месяцами, чтобы носить её на руках, теперь держали меня здесь, у её последнего приюта. И я ненавидел их за это.
«Господи, если ты существуешь... Забери мои ноги. Переломай мне хребет заново. Посади меня в это проклятое кресло навечно, сделай меня беспомощным куском мяса, только верни её. Пусть она толкает мою коляску, пусть злится, пусть ненавидит, но пусть дышит».
Но Бог был глух. Или мертв. Как и моя жена.
Гроб был закрытым.
Тяжелое красное дерево, лакированное, блестящее от дождя. Врачи не рекомендовали открывать. Сказали, что реанимация оставила следы, что лучше запомнить её живой.
Но Мина видела.
Её пустили. Она одевала Нею. Она расчесывала её волосы в последний раз.
Я подошел к Мине перед тем, как гроб начали опускать. Она стояла черная от горя, её лицо опухло от слез.
— Мина... — мой голос звучал как скрежет металла. — Скажи мне. Она... она красивая?
Мина подняла на меня глаза. В них был ужас. Она отвела взгляд, теребя мокрый платок.
— Арчи... не спрашивай, — прошептала она, и её губы задрожали. — Там всё плохо. Она бледная, Арчи. Бледная как смерть. Тебе не надо было видеть. Правда. Запомни её той, что была в боулинге.
Я кивнул, глотая ком в горле. Мне показалось, что Мина что-то не договаривает, но у меня не было сил разбираться.
Священник что-то бубнил про Царствие Небесное, но я не слушал. Я смотрел на деревянный ящик.
Там лежала моя вселенная.
Начали опускать.
Веревки скрипели.
— Стой! — вдруг дернулась Лия. Она рванулась к яме, но Назар перехватил её, прижимая к себе. Она закричала, страшно, по-звериному. — Нея! Не оставляй нас! Девочка моя, как же так?!
Демид стоял рядом со мной. Он снял очки, и я видел, как по его лицу текут слезы, смешиваясь с дождем. Он шептал что-то беззвучно, одними губами. Кажется: «Прости, что не уберег. Прости».
Макар стоял на коленях прямо в грязи, опустив голову, и его плечи вздрагивали в такт рыданиям.
Гроб коснулся дна. Глухой стук.
Могильщик протянул мне лопату с землей.
Я взял её. Руки не слушались.
Я смотрел в яму.
— Спи спокойно, Призрак, — прохрипел я. — Я присмотрю за нашим пацаном.
Я бросил землю.
Бум.
Звук удара комьев о крышку гроба был громче выстрела. Он пробил меня насквозь. Земля уходила из-под ног, мир кружился, и если бы не рука Назара, я бы упал туда, следом за ней.
Пентхаус Арчи. Поминки
Мы вернулись ко мне.
Квартира, которую я готовил для нас троих, теперь стала склепом. Зеркала были завешаны белыми простынями. На центральном столе стояла её фотография в черной рамке — та самая, где она смеется, перепачканная мукой, когда мы пытались печь пиццу. Рядом горела свеча и стоял стакан с водой, накрытый куском черного хлеба.
Тишина была такой плотной, что звенело в ушах.
Мы пили водку, не чокаясь. Она обжигала горло, но не грела душу.
Демид встал.
Он достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Тот самый, который она дала ему перед уходом.
— Она оставила письма, — голос Демида был сорван. — Она знала, что уйдет. Она написала их за час до того, как поехала в больницу.
Он дрожащими руками достал первый лист.
— Это мне.
Он глубоко вздохнул и начал читать:
«Демид... Мой брат по коду. Моя стена. Спасибо тебе. Спасибо за то, что эти семь месяцев ты был моим домом. Ты спас меня, когда я рушилась. Я обрела в тебе брата, которого у меня никогда не было. Спасибо, что терпел мои истерики, что бегал за мелом в два часа ночи. Мне было хорошо жить с тобой, слышать стук твоей клавиатуры по ночам — это был звук безопасности. Я знаю, что ты всегда будешь любить меня как младшую сестренку. Я оставляю тебе все свои доступы, все ключи, все сервера. Теперь Фантом — это ты. Береги нашу цифровую крепость, брат. И не смей винить себя. Ты сделал всё правильно».
Демид опустил лист. Слезы капали прямо на бумагу.
— Я не сберег, Нея... — прошептал он. — Я не сберег.
Он передал другой лист Макару.
— Это тебе.
Макар взял письмо. Его руки тряслись так, что он едва мог держать бумагу.
— Читай, — тихо попросил я.
Макар сглотнул и начал читать сбивчиво:
«Макар... Волков. Ты, конечно, козел и ублюдок редкостный. Ты столько крови мне выпил своими подозрениями. Но я знаю, что ты делал это ради Арчи. И за эту верность я тебя уважаю. Я доверяю тебе самое ценное, что у меня есть на сегодняшний день, кроме сына. Я доверяю тебе Мину. Будь с ней бережным. Храни её как зеницу ока. Если ты обидишь её, Волков, клянусь, я достану тебя из-под земли. Я вылезу из могилы и надеру тебе задницу так, что ты сесть не сможешь. Я буду приходить к тебе в кошмарах и форматировать твои диски. Люби её. И будь верен Арчи. Будь ему опорой, какой ты был при моей жизни. Не бросай стаю, Макар. Без тебя они пропадут».
Макар закрыл лицо письмом и завыл.
— Прости меня, мелкая... Прости, дурака... Я буду беречь. Клянусь, буду.
Мина обняла его, прижимаясь к его мокрой рубашке.
Лия встала следом. Она вытерла тушь, размазанную по щекам.
— Мое письмо... — она развернула листок. — «Лия... Душа моя. Моя истеричка и мой свет. Ты всегда была голосом разума, даже когда творила дичь. Без твоей поддержки я бы сдохла еще после смерти папы. Твоя любовь и твой холодный, хоть и взбалмошный разум держали меня на плаву. Благодаря тебе я стала той, кто я есть. Ты — крестная моего сына. Расскажи ему, какая я была веселая. Не давай им делать из меня святую мученицу. Живи ярко, Ли. За нас двоих».
Лия всхлипнула, прижимая письмо к груди.
— И тут для тебя, Мин... — она передала листок Мине.
Мина читала сквозь слезы:
«Мин... Мой маленький клубочек счастья. Когда ты приехала за мной в мой город, мое сердце разрывалось от боли, но ты склеила его кусочек своей добротой. Ты стала мне младшей сестренкой. Прошу тебя, не терпи. Если Макар будет вести себя как ублюдок — давай ему подзатыльники. И приходи ко мне. Приходи на могилу, рассказывай сплетни, жалуйся. Я буду слушать. Я всегда буду слушать тебя, моя девочка. Ты не одна».
Мы молчали. Каждое слово было как прикосновение её руки.
Вечер продолжался.
Алкоголь немного притупил острую боль, оставив тупую, ноющую тоску. Мы начали вспоминать. Не просто факты, а живые моменты.
— А помните, — вдруг улыбнулся Назар, — как она взломала светофоры, когда мы опаздывали в аэропорт? Арчи орет: «Гони!», а она сидит сзади с ноутом и спокойно так: «Зеленая волна через три, два, один...». И весь город встал, а мы полетели.
— Помню, — усмехнулся Арчи, глядя на свечу. — Она тогда сказала: «С тебя новые туфли, Зверь».
— А помните, как она готовила лазанью? — подхватил Демид. — Она сожгла её к чертям, дым на всю квартиру, пожарная сигнализация воет. Мы стоим в пене, а она сидит на полу и ест сгоревший край, приговаривая: «Это стиль "аль форно", вы ничего не понимаете».
Все засмеялись. Горько, со слезами, но засмеялись.
— Она была... настоящей, — сказал Макар. — Она единственная из нас была человеком. Мы все звери, а она была человеком.
Поздняя ночь
Все разошлись.
Остался только Демид.
Он сидел на полу у камина, глядя на угли.
— Я не поеду домой, — тихо сказал он. — Не могу. Там слишком тихо.
— Оставайся, — кивнул я. — Места много.
Мы сидели молча. Два мужчины, которые любили одну женщину. Один как жену, другой как сестру.
— Я не знаю, как жить дальше, Дем, — признался я, глядя в стакан. — Я вроде научился справляться с потерями. Но это... Это как вырвать хребет.
Демид посмотрел на меня. Его глаза за стеклами очков были красными.
— Я тоже не знаю, Арч. Она была моим якорем. Я привык, что она рядом. Что она ворчит, что она смеется. А теперь... пустота. Как будто сервер стерли подчистую и бэкапов нет.
Мы обнялись. Крепко, по-мужски, до хруста костей.
И в этом объятии мы оба заплакали. Без стеснения. Оплакивая ту, которая объединила нас и оставила сиротами.
Когда Демид отключился прямо на диване в гостиной, я укрыл его пледом.
Взял свой конверт. Самый толстый.
И пошел в нашу спальню.
Спальня Арчи
Я сел на край кровати, на которой она не спала уже почти год, но которая всё еще хранила память о наших ночах.
Руки дрожали так, что я едва не порвал бумагу.
Достал листы. Четыре страницы, исписанные её мелким, летящим почерком.
Пахло её духами. Она надушила письмо. Это было так похоже на неё — оставить сенсорный след.
— Привет, любимая, — прошептал я.
«Дорогой Арчи...
Мой Зверь. Моя любовь. Моя боль.
Если ты читаешь это, значит, я проиграла эту битву. Но я выиграла войну, потому что наш сын жив.
Помнишь, последнее письмо, которое я писала тебе, когда уходила? Там было сказано, что ты ублюдок. Я не знаю, остался ли ты тем ублюдком, которым я тебя помнила в тот момент, или изменился. Но, судя по тому, как ты смотрел на меня в клинике — ты стал тем Арчи, которого я полюбила.
Я вспоминаю нас. До аварии. Помнишь тот день на крыше, когда ты учил меня стрелять? Ты стоял сзади, обнимал меня, и я чувствовала твою силу. Я тогда подумала: "С этим мужчиной мне ничего не страшно".
А потом была авария. И я выхаживала тебя. Помнишь нашу методику "Тандем"? Когда ты рычал от боли, падал, проклинал весь мир, а я поднимала тебя? Знаешь, почему у тебя не получалось с Демидом, с Макаром, с Назаром? Они сильные, Арчи. Они держали тебя физически. Но в них ты не видел того понимания, той безусловной, жертвенной любви, которая была во мне. Ты падал, потому что боялся показаться им слабым. А со мной ты мог быть слабым. Ты мог плакать, мог выть. И именно поэтому ты стал сильным. Ты вырос из моей любви, как дерево из земли.
Арчи, я люблю тебя. Люблю так, что мне не страшно умирать. Я боюсь только одного — что ты закопаешь себя вместе со мной.
Пожалуйста, услышь меня. Не строй мавзолей. Не живи прошлым. Я умерла, Арчи. Меня больше нет. Нет смысла выть на луну.
Живи ради Демьяна. Ему нужен отец. Не памятник скорби, а живой, теплый папа. Научи его всему, что знаешь сам. Только не учи его жестокости. Пусть он будет лучше нас.
И еще... Я знаю, сейчас ты захочешь разорвать это письмо и послать меня к черту, но дочитай. Найди ему мать.
Найди женщину, достойную меня. Я знаю, такая есть на планете. Не пытайся заменить меня, просто найди ту, кто будет любить его и греть тебя. Ты не должен быть один. Одиночество сожрет тебя, Зверь. Тебе нужно тепло. Тебе нужны женские руки, которые снимут напряжение. Пообещай мне, что попробуешь быть счастливым.
Это моё последнее желание. Будь счастлив, Арчи. Не храни себя для мертвой.
Я буду твоим ангелом. Я буду в ветре, в дожде, в улыбке нашего сына.
Твой Призрак. Навсегда».
Я опустил письмо.
Гнев.
Первой эмоцией был гнев.
— Найти другую? — прорычал я, сжимая кулаки. — Ты серьезно, Нея?! Ты издеваешься надо мной даже оттуда?!
Я встал, прошелся по комнате, пиная воздух.
— Какая к черту другая?! Кто может быть достоин тебя? Кто сможет смотреть на меня так, как ты? Кто поймет мою тьму?!
Я упал на колени перед кроватью, уткнувшись лицом в её подушку.
— Дура... Какая же ты дура, Нея... Ты даже умирая думала обо мне. О моем комфорте. О том, кто будет меня греть.
Гнев ушел, уступая место черной, беспросветной тоске.
Она любила меня настолько сильно, что готова была отдать мое сердце другой, лишь бы оно билось.
— Нет, — прошептал я в подушку. — Нет, родная. Тут ты не угадала.
Я поднял голову, глядя на её фото.
— У Демьяна будет мама. Это будет тетя Мина. Тетя Лия. Тетя Надин. У него будет много любви.
Я посмотрел на черную резинку на своем запястье.
— Но у меня... У меня больше не будет никого.
Я сжал резинку пальцами.
— Я исполню всё, что ты просила. Я выращу сына. Я буду жить. Я буду смеяться. Но в мою постель и в мою душу больше не войдет ни одна женщина. Это место занято. Навсегда.
Я поцеловал письмо, чувствуя вкус соленых слез и бумаги.
— Ты мой единственный Призрак, Нея. И я буду хранить верность твоему следу до тех пор, пока сам не лягу рядом с тобой.
За окном занимался серый, холодный рассвет.
Первый рассвет моей жизни без неё.
Я встал, вытер лицо.
Мне нужно было ехать в клинику. Там, в инкубаторе, лежал Демьян Арчибальдович Штерн. Мальчик, у которого были её губы и мой характер.
Жизнь продолжалась. Но для меня она теперь была черно-белой.