Глава 13. Слияние миров

СЕМЬЯ ШТЕРН
Берлин. Клиника «Шарите». Утро
Коридор элитного отделения клиники был пропитан запахом страха, замаскированным ароматом дорогого кофе и антисептика.
Семья Штерн прибыла в полном составе.
Рамиз стоял у окна, сцепив руки за спиной. Лейла мерила шагами коридор, стук её каблуков эхом отлетал от стен. Девочки сидели на диванчике: Милана рисовала, Сабина читала, Элина нервно теребила телефон.
Двери кабинета открылись.
Вышел доктор Ковальский — высокий, сутулый поляк с цепким взглядом.
Лейла тут же коршуном бросилась к нему.
— Доктор! — её голос звенел требовательностью. — Вы осмотрели его? Вы изучили снимки?
— Доброе утро, фрау Штерн, — спокойно ответил Ковальский, поправляя очки. — Да. Я провел предварительную оценку.
— Он встанет? — Лейла схватила врача за рукав халата. — Вы обязаны поставить его на ноги. Вы понимаете? Обязаны! У него вся жизнь впереди, он не может... он не может остаться в кресле!
— Фрау Штерн, в медицине нет слова «обязан», — мягко, но твердо осадил её профессор. — Травма серьезная. Позвоночник раздроблен. Но спинной мозг не перерезан полностью, он сдавлен. Надежда есть. Я сделаю всё, что в человеческих силах. Но чудес я не обещаю.
Рамиз подошел ближе, положив тяжелую руку на плечо жены, успокаивая её.
— Доктор, — глухо спросил он. — Финансовая сторона вопроса. Операция, реабилитация, ваш приезд... Сколько мы должны? Я выпишу чек сейчас же.
Ковальский удивленно посмотрел на него поверх очков.
— Герр Штерн, всё уже оплачено.
— Кем? — нахмурилась Лейла. — Страховкой?
— Нет. Фройляйн Неей. Она перевела полную сумму за мой визит, диагностику и внесла депозит за возможную операцию.
Повисла тишина.
Лейла медленно отпустила рукав доктора, её лицо вытянулось.
Ковальский кивнул и удалился в ординаторскую.
Рамиз повернулся к жене. В его взгляде читалось осуждение.
— Слышала? — тихо спросил он.
— Что? — Лейла вскинула подбородок, пытаясь сохранить лицо.
— Ты называешь её «девкой». Ты говоришь, что она с ним ради денег. А эта девочка, которая сама выглядит как тень, оплатила лучшего хирурга Европы. Она не попросила у нас ни копейки. Она не устроила сцену. Она просто молча спасает нашего сына.
Лейла отвернулась к окну, глядя на серый Берлин. Её плечи дрогнули.
— Ты не понимаешь, Рамиз... — прошептала она. — Я не монстр. Я мать.
— Тогда веди себя как мать, а не как судья.
— Я хочу, чтобы им гордились! — вдруг выкрикнула она, резко повернувшись. В её глазах стояли слезы. — Я хочу, чтобы он был лучшим! Чтобы никто, слышишь, никто не посмел сказать, что младший Штерн — слабый, больной или сломленный! Да, я была жесткой. Да, я оттачивала его как камень. Но я делала это для него! Я не хочу видеть его в инвалидном кресле, вызывающим жалость! Я этого не переживу!
Она закрыла лицо руками и всхлипнула. Вся её спесь слетела, оставив только материнский ужас.
Рамиз шагнул к ней и крепко обнял, прижимая к груди.
— Я знаю, Лейла. Я знаю... Мы справимся.
К ним тут же подбежали девочки. Милана обняла маму за ноги, Сабина уткнулась в бок отцу.
Только Элина осталась стоять чуть в стороне. У неё пискнул телефон.
Она прочитала сообщение, улыбнулась уголком губ и подошла к отцу.
— Пап, — шепнула она ему на ухо, пока мама вытирала слезы. — Мне Нея написала. Она скоро будет. Она просит, чтобы мы не устраивали драм.
Рамиз посмотрел на старшую дочь, потом на входную дверь.
— Хорошо, — кивнул он и подмигнул ей. — Иди к брату. Посиди с ним, пока её нет.
Элина благодарно кивнула и скользнула в палату.

ДЕМИД
Дача. Раннее утро
Я проснулся от тишины.
В доме было тихо, только где-то на чердаке гудел сервер.
Я потер лицо, прогоняя остатки короткого сна. Вчера мы пили много, но нервное напряжение сжигало алкоголь быстрее, чем печень успевала его переработать.
Я встал, накинул футболку и вышел в коридор.
Свет горел только в одной комнате. В «берлоге».
Я тихо подошел к двери. Она была приоткрыта.
Нея.
Она не спала. Она сидела в моем кресле, поджав под себя ноги, закутанная в плед.
На мониторах бежали строки кода, открывались и закрывались окна Tor-браузера.
Я замер, наблюдая за ней.
Призрак.
Она выглядела хрупкой, почти прозрачной в этом синем свете экранов. Но её пальцы летали по клавиатуре с уверенностью хирурга. Или палача.
Я видел, что она делает.
Окно чата: «Заказ принят. Сроки подтверждаю».
Окно транзакций: «Перевод на оффшор прошел».
Она разгребала дерьмо Арчи.
Мир хакерши, которая боролась за цифровую свободу, столкнулся с миром Ликвидатора, который ломал кости и продавал смерть.
Она видела всё. Переписки с угрозами. Фотографии избитых должников. Схемы наркотрафика.
Любая другая девчонка сбежала бы в ужасе. Или сдала бы нас копам.
А она... Она сидела и администрировала этот ад.
Я видел, как её лицо каменеет. Как стекленеют глаза, когда она открывает очередной файл с «отчетом о проделанной работе». Она пропускала через себя всю грязь его жизни, чтобы, когда он проснется, его империя стояла крепко.
Они либо спасут друг друга, либо уничтожат окончательно. Третьего не дано.
Я не стал заходить. Ей не нужны были свидетели её грехопадения.
Я тихо развернулся и пошел в спальню.
Лия спала.
Раскинувшись на кровати, безмятежная, красивая. Волосы разметались по подушке. Во сне с её лица исчезла та маска железной леди, которую она носила днем.
Она выглядела так, словно в мире нет ни аварий, ни комы, ни мафии.
Я сел на край кровати, любуясь ею. Убрал непослушную прядь с её лба.
— Просыпайся, спящая красавица, — прошептал я, целуя её в висок. — Скоро надо ехать.
Лия сморщила нос, потянулась, как кошка, и открыла глаза.
Сначала мутный взгляд, потом — узнавание и теплая улыбка.
— Демид... — она потянулась ко мне, обвивая руками мою шею. — Который час?
— Рано. Но день будет долгим.
Я наклонился и поцеловал её. Нежно, тягуче.
Она ответила, прижимая меня к себе, но потом вдруг отстранилась. В её глазах мелькнула тень.
— Мне страшно, Дем, — тихо сказала она.
— За Арчи?
— За Нею. Я вижу, как она держится. Она как натянутая струна. Если он не встанет... или если он оттолкнет её... она порвется. Она любит его так, что это пугает. Это какая-то больная, абсолютная любовь. Я не знаю, что с этим делать.
По её щеке скатилась слеза.
Я стер её большим пальцем.
— Ты ничего не сделаешь, Лия. Мы можем только быть рядом и ловить их, когда они будут падать. Всё будет хорошо.
— Обещаешь?
— Я хакер, а не пророк, — усмехнулся я. — Но я сделаю всё, чтобы сломать систему в их пользу.
Я притянул её к себе, и мы лежали так еще минут десять, слушая дыхание друг друга.
А потом снизу, из гостиной, донесся звук.
Смех.
Громкий, заливистый женский смех и низкий мужской рык.
— Макар и Мина, — улыбнулась Лия. — Кажется, кто-то решил проблему стресса кардинально.

МАКАР
Спальня на первом этаже
Сон не шел полночи.
После того, как мы вернулись из ресторана, после того, как секс выжег из меня злость, мы просто лежали.
Мина лежала у меня на груди, водила пальцем по моим татуировкам и говорила.
Она рассказывала мне свою жизнь.
— Ты думаешь, я всегда была такой веселой? — шептала она в темноту. — До Неи... у меня был ад. Отец пил. Бил маму. Бил меня. Я пряталась в шкафу и мечтала исчезнуть.
Я сжал её плечо, чувствуя, как внутри закипает ярость на человека, которого я даже не знал.
— А потом появилась она. Нея. Мы познакомились в интернете, на каком-то форуме. Она просто написала: «Привет, ты кажешься грустной». И вытащила меня.
Мина приподнялась на локте, глядя мне в глаза.
— Она приехала за мной. В мой забитый поселок. Просто приехала на машине, забрала меня с одним рюкзаком и увезла в Одессу. Она дала мне комнату, нашла работу, защитила от отца. Она стала мне сестрой, мамой, всем.
— Она сильная, — согласился я.
— Да. Но и ей было плохо. Когда её папа погиб... это было страшно, Макар. Она выла. Я ночами ездила за ней на кладбище. Она сидела там, у могилы, в грязи, под дождем, и не хотела уходить. Я сидела рядом, держала зонт и просто была.
Голос Мины дрожал.
— Лия сначала не принимала меня. Думала, я приживалка, лишняя. А теперь... мы три сестры. Мы не можем друг без друга. Я обязана ей жизнью, Макар. И сейчас... я готова отдать свое счастье, лишь бы у неё всё было хорошо.
Я притянул её к себе, целуя в макушку.
— Я понимаю, малышка. У нас с Арчи так же. Мы с ним из одного дерьма вылезли. Мы спинами друг друга прикрывали, когда пули летали.
Мы говорили до рассвета. О боли, о дружбе, о страхах.
А когда солнце начало бить в окна, я увидел, что она снова готова заплакать.
— Ну нет, — сказал я. — Хватит сырости.
Я резко перевернул её на спину и начал щекотать.
— Макар! Нет! — завизжала она, извиваясь. — Пусти! Я боюсь щекотки!
— А я боюсь слез! Терпи!
Она смеялась до икоты, брыкаясь и пытаясь меня укусить.
Этот смех и разбудил весь дом.
Гостиная. Завтрак
Через полчаса мы все собрались на кухне.
Назар спал на диване в гостиной, накрывшись курткой, и теперь хмуро пил рассол прямо из банки.
Демид и Лия жарили яичницу. Мы с Миной сидели за столом.
— Нея не спускалась? — спросил я.
— Нет, — Демид перевернул бекон. — Она всю ночь сидела в серверной.
— В серверной? — Назар оторвался от банки. — Чего она там забыла? В Танчики играла?
— Работала, — мрачно ответил Демид. — Разгребала дела Арчи. Те самые дела.
Мы переглянулись. Все понимали, о чем речь.
— Она видела заказы? — спросил я.
— Видела, принимала, разруливала, — кивнул Демид. — Железная леди.
— Охренеть, — выдохнул Назар. — То есть, наша правильная девочка теперь в теме?
— По ходу да. Она любит его, — тихо сказала Лия. — Она принимает его любым. Даже убийцей.
— Если он не встанет... — начала Мина, и её голос дрогнул. — Если он останется в кресле...
— Нея его не бросит, — отрезал я. — Это ясно как день.
— Да, но это сломает его, — сказал Демид. — Арчи — это движение. Если запереть Зверя в клетку неподвижности, он сожрет сам себя. И её заодно.
Повисла тяжелая тишина.
Назар, вытерев рот рукой, вдруг криво ухмыльнулся.
— Знаете, я одно скажу точно. Даже если Арчи будет сидеть в инвалидном кресле и пускать слюни (что вряд ли), ему ничто не помешает достать ствол и прострелить башку любому ублюдку, который косо посмотрит на Нею.
Мы слабо улыбнулись.
— А Нея, — продолжил Назар, размахивая вилкой, — даже если он будет овощем, найдет в своем интернете какого-нибудь кибер-доктора, взломает его базу, найдет компромат и шантажом заставит приехать сюда и пришить Арчи новые ноги. Хоть от терминатора.
Смешок прошелся по кухне.
— А если не выйдет, — закончил он философски, — то они идеальная пара. Она — мозг, он — злая сила на колесах. И главное...
— Что? — спросила Мина.
— Зато они наконец-то будут одного роста. А то у неё шея болела на него вверх смотреть.
Тут мы уже не выдержали и рассмеялись. Нервно, громко, сбрасывая напряжение. Это был черный юмор, но он был необходим как воздух.
Со второго этажа послышались шаги.
Нея.
Она спускалась по лестнице.
Я посмотрел на неё. Она выглядела безупречно, как всегда, но в глазах... В глазах была пустота человека, который заглянул в бездну.
Она всю ночь читала, как её любимый ломал людям жизни. И она приняла это.
Она услышала наш смех. Замерла на секунду. Ей это показалось абсурдным — смеяться, когда мир рушится.
Но потом я увидел, как она натягивает маску. Уголки губ дрогнули и поднялись вверх. Она не хотела портить нам момент. Она не хотела переносить свой траур на нас.
— Доброе утро, страна, — сказала она, входя в кухню. Голос был ровным.
Она подошла к Мине и Лие, обняла их за плечи, чмокнула каждую в щеку.
— Пахнет вкусно. Давайте завтракать. Скоро ехать. Ковальский ждет.
Мы сели есть. Шутили, передавали хлеб, пили кофе.
Но каждый из нас, глядя на Нею, думал об одном: что скажет этот чертов доктор? И выдержит ли она правду?
По машинам мы рассаживались молча.
Впереди была дорога в клинику. Дорога к приговору.
НЕЯ
Берлин. Клиника «Шарите». День
Доктор Ковальский не тратил время на пустые разговоры.
Он собрал нас в холле перед отделением. Меня, Лейлу, Рамиза и Демида.
Поляк выглядел сосредоточенным, его очки блестели в холодном свете ламп.
— Ситуация следующая, — начал он без предисловий. — Организм сильный, но мозг находится в глубокой защитной спячке. Мы можем ждать естественного пробуждения неделями. А можем подтолкнуть его.
— Подтолкнуть? — переспросил Рамиз.
— Шоковая нейростимуляция. Это агрессивная терапия. Мы подадим серию электрических импульсов прямо в кору головного мозга, чтобы «перезагрузить» систему. Это как дефибриллятор, только для сознания.
— Делайте, — тут же сказала Лейла. — Чего мы ждем?
— Фрау Штерн, вы должны знать о рисках, — Ковальский поднял палец. — Это не витамины. Последствия могут быть непредсказуемыми.
Он обвел нас тяжелым взглядом.
— Вариант первый: полная или частичная амнезия. Он может забыть аварию. Может забыть последний год. Или последние пять лет.
У меня внутри всё сжалось. Последний год... Это значит — меня. Нас. Варшаву. Всё.
— Вариант второй: агрессия. Мозг может отреагировать на пробуждение неконтролируемой яростью. Психоз, дезориентация.
— Вариант третий, — голос врача стал тише. — Он проснется «овощем». Нарушение моторики, речи, когнитивных функций. Мы можем получить тело без разума.
Повисла гробовая тишина.
Демид шагнул вперед, глядя на врача, а потом на Лейлу.
— Вы понимаете, что это значит? — его голос был жестким. — Если он забудет последний год... Он забудет Нею. Он забудет, почему сел на байк. Он проснется в прошлом, где её нет.
Лейла даже не посмотрела на меня. Она смотрела только на врача.
— Мне всё равно, — отчеканила она.
— Лейла! — Демид был шокирован.
— Мне плевать, кого он забудет! — она повысила голос, её глаза сверкали фанатичным блеском. — Пусть забудет эту девчонку! Пусть забудет всё! Главное, чтобы мой сын открыл глаза. Чтобы он был жив. Остальное мы исправим.
Рамиз молчал, но я видела, что он согласен с женой. Жизнь сына была важнее его любви.
Все посмотрели на меня.
Я стояла, прижавшись спиной к стене. Мое сердце разбивалось на тысячи осколков.
Если он забудет меня... Я стану для него чужой. Все эти жертвы, вся эта боль — всё будет зря.
Но если мы не сделаем этого — он может никогда не проснуться.
Я подняла глаза на Ковальского.
— Делайте, — тихо сказала я. — Делайте что нужно.
Демид дернулся ко мне, хотел что-то сказать, но я остановила его взглядом.
— Живой Арчи без меня лучше, чем мертвый Арчи со мной, — прошептала я.
Зал ожидания
Процедура длилась два часа.
Два часа ада.
Лейла и Рамиз ушли в часовню при клинике. Демид уехал по рабочим вопросам.
Я осталась в зале ожидания.
Рядом сел Макар.
Он не уходил. Он был верным псом, охраняющим покой стаи.
— Ты сильная, Ней, — вдруг сказал он, глядя в пол. — Я бы так не смог. Отдать его, зная, что он может тебя не узнать.
— Любовь — это не владеть, Макар. Это отпускать, — я потерла виски. — Расскажи мне лучше что-нибудь хорошее. Пожалуйста. Мне нужно отвлечься.
Макар хмыкнул, вытягивая длинные ноги.
— Хорошее? Ну... Мина.
При упоминании её имени его лицо изменилось. Исчезла маска циничного «Волка», появились мягкие, почти мальчишеские черты.
— Она удивительная, Ней. Я думал, таких не делают. Знаешь, я всю жизнь искал драйва, сук, которые мозг выносят. А с ней... С ней спокойно.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то самое счастье, которое когда-то светилось в глазах Арчи.
— Я прихожу домой, а там пахнет едой. Она не пилит, не требует подарков. Она просто обнимает, и меня отпускает. Кажется, я попал, подруга. Кажется, я нашел свое.
Я слабо улыбнулась, накрыв его ладонь своей.
— Береги её, Макар. Мина хрупкая, но она отдаст тебе всё, если будет доверять. Не разбей её.
— Не разобью. Я скорее сам разобьюсь, чем её обижу.
Двери открылись.
Вышел Ковальский. Он выглядел уставшим, халат был помят.
Мы вскочили. Подошли Рамиз и Лейла.
— Ну? — выдохнул отец.
— Мы сделали это, — Ковальский снял очки. — Реакция есть. Мозговая активность подскочила до нормы. Он должен прийти в себя в ближайшие часы.
— Слава Богу! — Лейла перекрестилась.
— Но я не знаю, какими будут последствия, — предупредил врач. — Сейчас ему нужен покой. Никакой толпы. Один человек.
Все посмотрели друг на друга.
— Идите поесть, — сказала я твердо. — Рамиз, увезите Лейлу, она сейчас упадет в обморок. Я останусь. Если что-то случится — я сразу позвоню.
Лейла хотела возразить, но Рамиз взял её под руку.
— Идем, дорогая. Нея права. Нам нужны силы.
Палата
Я вошла в палату.
Тишина. Только писк мониторов и шум кислорода.
Арчи лежал неподвижно. Его лицо немного порозовело после терапии, но глаза были закрыты.
Я закрыла дверь, отрезая нас от всего мира.
Подошла к кровати. Привычные движения.
Смочить марлю. Протереть его губы, чтобы не сохли. Поправить подушку. Проверить капельницу.
Я делала это на автомате, как робот.
Потом силы покинули меня.
Я села на край постели, осторожно, чтобы не потревожить его ноги. Легла рядом, положив голову ему на плечо (на здоровое место), и взяла его руку в свою.
Его ладонь была большой, теплой и такой родной.
— Привет, Зверь, — прошептала я в тишину. — Ты меня слышишь?
Слезы покатились сами собой. Я устала быть сильной.
— Я так устала, Арчи... Этот месяц без тебя был пыткой. Я каждый день умирала и воскресала.
Я гладила его пальцы, перебирая их.
— Пожалуйста, вернись. Даже если ты меня не вспомнишь... просто открой глаза. Я расскажу тебе всё заново. Я влюблю тебя в себя заново. Я буду твоим Призраком, твоей тенью, кем угодно. Только вернись.
Я плакала, уткнувшись носом в его плечо, позволяя себе слабость.
И вдруг...
Я почувствовала движение.
Слабое. Еле заметное.
Его пальцы дрогнули. А потом сжались вокруг моей ладони.
Сердце ухнуло в пятки.
Я замерла, боясь дышать. Подняла голову.
Арчи.
Он смотрел на меня.
Его глаза были открыты. Темные, глубокие, затуманенные лекарствами, но... осознанные.
Он смотрел на меня, не мигая.
В моей голове пронеслось: «Он не помнит. Он сейчас спросит, кто я».
Мое сердце колотилось о ребра как безумное.
Я потянулась дрожащей рукой к его щеке.
— Арчи... — выдохнула я.
Он смотрел. Секунда. Две. Три.
А потом его взгляд прояснился. Уголки его губ чуть дрогнули под маской.
Он попытался вдохнуть глубже и медленно, с усилием стянул с лица кислородную маску слабой рукой.
— Нея... — его голос был похож на скрежет камней. Хриплый, тихий.
Он узнал! Он помнил!
Я всхлипнула, прижимая ладонь к роту.
— Да, да, это я!
— Как хорошо... — прошептал он, и его глаза увлажнились. — Как хорошо, что ты здесь, Призрак...
Он попытался притянуть меня к себе. Я поддалась, прижимаясь лицом к его лицу, смешивая наши слезы. Я целовала его щеки, лоб, нос.
— Я здесь, я рядом, я никогда не уйду...
В этот момент он попытался повернуться ко мне всем телом, чтобы обнять.
И замер.
Я почувствовала, как его тело напряглось. Как камень.
Он нахмурился.
Посмотрел вниз, на одеяло.
Потом снова на меня. В его глазах начал разгораться панический огонь.
— Нея... — его голос изменился. В нем появилась сталь и страх. — Почему... почему я не могу подвинуть ногу?
— Арчи, тише, тебе нельзя...
— Я не чувствую их! — его голос стал громче. — Я не чувствую ног!
Он дернулся, пытаясь сесть. Мониторы взвыли.
— Арчи, успокойся!
— Где мои ноги?! — заорал он. Это был крик раненого животного. Крик ужаса.
Паника накрыла его черной волной. Он начал бить руками по кровати, срывая с себя датчики.
— Врача! — закричала я, кидаясь к двери. — Помогите!
В палату ворвались Ковальский, медсестры, санитары.
Они кинулись к нему, пытаясь удержать.
Арчи бился в их руках. Он был сильным, даже ослабленный комой.
— Отпустите меня! — ревел он. — Что со мной?! Я калека?!
Он увидел меня. Я стояла у стены, прижав руки к груди, плача от ужаса.
Его взгляд встретился с моим. И в этом взгляде было столько боли, столько стыда и мужского унижения, что мне стало физически больно.
Он не хотел, чтобы я видела его таким. Беспомощным. Сломанным.
— Уйди! — закричал он, глядя мне в глаза. — Вон!
— Арчи...
— ПОШЛА ВОН! НЕ СМОТРИ НА МЕНЯ! УБИРАЙСЯ!
— Уведите её! — скомандовал Ковальский. — Ему нужно успокоительное!
Медсестра подтолкнула меня к выходу.
Я вывалилась в коридор. Дверь захлопнулась, но я слышала его крик, переходящий в вой.
Я сползла по стене на пол. Меня трясло.
Он очнулся. Он помнит меня.
Но он выгнал меня.
Я дрожащими пальцами достала телефон. Нашла контакт.
Гудки.
— Алло? Нея? — встревоженный голос Рамиза.
— Он очнулся, — прошептала я, глотая слезы. — Рамиз... приезжайте. Он очнулся. И он знает про ноги.

Когда я позвонила Рамизу, они примчались через двадцать минут.
Арчи к тому моменту уже спал — врачи вкололи ему мощную дозу седативного, чтобы погасить вспышку агрессии.
Мы стояли в палате. Тишина, нарушаемая лишь ритмичным писком кардиомонитора, давила на уши.
Рамиз стоял у изголовья, глядя на сына с немым ужасом. Он видел сильного мужчину, который теперь лежал безвольной куклой. Лейла сидела в кресле в углу, сжимая платок. В её глазах не было слез — только злость на несправедливость мира.
Они простояли так долго. Час. Два.
Я не заходила. Я сидела в коридоре, охраняя их право на скорбь.
Под утро, когда действие лекарств начало ослабевать, Арчи зашевелился.
Я увидела через приоткрытую дверь, как он открыл глаза.
Мутный взгляд скользнул по потолку, потом по стенам. И остановился на родителях.
В этот момент я увидела, как в его глазах вспыхивает узнавание, а следом — ледяная, черная ярость.

АРЧИ
Внутри кошмара
Я проснулся.
Первое чувство — тишина. Второе — неподвижность.
Я попытался пошевелить пальцами ног. Ничего. Как будто нижней половины моего тела просто не существовало. Я был обрубком. Куском мяса, прикованным к кровати.
Я — Зверь. Я — Ликвидатор. Я — человек, который решал судьбы.
Теперь я — калека. Обуза. Инвалид, под которого нужно подкладывать судно.
Волна унижения накрыла меня с головой.
Я повернул голову и увидел их.
Мать. Отец.
Они смотрели на меня. Отец — с жалостью. Мать — с требовательным ожиданием, словно я должен был сейчас вскочить и сделать сальто, чтобы оправдать их надежды.
— Артур... — Лейла шагнула к кровати, протягивая руку. — Сынок...
— Не трогай меня! — прохрипел я. Голос был чужим, слабым, но в нем было достаточно яда.
Она отдернула руку.
— Мы переживали, Артур. Мы молились...
— Молились? — я рассмеялся, и этот смех отозвался болью в ребрах. — Чтобы ваш «проект» не сломался окончательно? Ну что, Лейла? Посмотри на меня! Посмотри на свой идеальный проект! Бракованный! Сломанный!
— Не говори так, — жестко сказал отец. — Ты жив. Мы поднимем тебя.
— Убирайтесь, — прошипел я, глядя в потолок. — Оба. Я не хочу вас видеть.
— Артур, ты не в себе... — начала Лейла.
— Я СКАЗАЛ, ВОН! — заорал я, срывая голос. — Вон из моей палаты! Вон из моей жизни! Вы всю жизнь лепили из меня статую, а теперь, когда она разбилась, вы пришли склеивать осколки? Мне не нужна ваша жалость! Мне не нужны ваши деньги! Пошли вон!
Я видел, как лицо матери побелело. Она никогда не слышала от меня таких слов. Я всегда был почтительным сыном, даже когда ненавидел их контроль.
Но сейчас мне было нечего терять.
Отец взял её под локоть.
— Идем, Лейла. Ему нужно остыть.
Они вышли, оставив меня наедине с моим адом.
Я закрыл глаза.
В темноте я видел лицо Неи. Её улыбку, когда она склонилась надо мной.
«Как хорошо, что ты здесь...» — сказал я ей.
А потом я понял, что я — калека. И я прогнал её.
Я должен был прогнать её. Я не позволю ей гробить свою жизнь, катая инвалидную коляску. Она достойна лучшего. Она должна уйти. Я заставлю её уйти, даже если для этого мне придется разбить ей сердце еще раз.

КОРИДОР
Дверь палаты захлопнулась.
Лейла дрожала. Её лицо пошло красными пятнами.
— Ты слышал его? — она повернулась к Рамизу, её голос срывался на визг. — «Бракованный проект»! Он ненавидит нас! Он выгнал мать! Это всё наркотики, это шок, это...
— Фрау Штерн, — я подошла к ним. Спокойно. Тихо.
Лейла резко повернулась ко мне, готовая выплеснуть яд.
— Не надо, — я подняла руку, останавливая её. — Сейчас не время для обид. У него шок. Он проснулся и понял, что не чувствует ног. Для мужчины его склада — это смерть. Он кричит не на вас. Он кричит на свою беспомощность.
— Он агрессивен! — воскликнула Лейла. — Ему нужны психиатры!
— Ему нужно время, — твердо сказала я. — Ему нужно пережить этот момент принятия. Не давите на него. Не устраивайте драм. Сейчас вы уйдете, выпьете кофе, успокоитесь. К нему пойдут парни.
Лейла хотела возразить, но Рамиз кивнул.
— Она права, Лейла. Идем.
Я не вошла к нему. Я знала: если я войду сейчас, он снова начнет меня гнать. Я села на стул у двери, прислонившись затылком к стене, и закрыла глаза. Я была его стражем.
Через час приехал «спецназ».
Демид, Макар и Назар.
Они выглядели решительно. Назар нес пакет с едой (хотя Арчи нельзя было есть), Макар был мрачен, Демид — собран.
Они вошли в палату.
Я слышала голоса. Сначала — крик Арчи. Потом — гул голосов парней.

— Валите отсюда! — рычал Арчи, отворачиваясь к стене. — Что, пришли посмотреть на цирк уродов?
— Заткнись, Штерн, — спокойно сказал Макар, садясь в кресло и закидывая ногу на ногу. — Ты не урод. Ты просто ленивая задница, которая не хочет вставать.
— Я не чувствую ног, Макар! — Арчи ударил кулаком по матрасу. — Я овощ! Я буду ходить под себя! Я обуза! Для вас, для родителей, для Неи!
— О, насчет Неи... — протянул Демид, опираясь о подоконник. — Ты бы заткнулся. Ты хоть знаешь, что эта девочка делала, пока ты спал?
Арчи замер.
— Плакала?
— Ага, — хмыкнул Назар. — В перерывах между тем, как рулила твоим бизнесом.
Арчи медленно повернул голову.
— Что?
— Она раскидала все твои заказы, брат, — сказал Демид. — Твой «серый» импорт. Твои разборки. Она сидела в моем сервере ночами и администрировала твою империю.
— Ты врешь, — прошептал Арчи. — Она не знает...
— Она знает всё, — жестко сказал Демид. — Она читала переписки. Про Глоки. Про наркоту. Про то, как мы ломали ноги должникам. Она видела всю твою грязь, Арчи.
Арчи побледнел.
— И что? Она ушла? Сдала нас?
— Она приняла заказ, — усмехнулся Назар. — Сегодня утром она скинула мне файл. Тот придурок в Гамбурге, который задолжал. Она написала: «Разобраться жестко, но без трупов. Штерн не любит лишнего шума».
Арчи смотрел на них, открыв рот.
— Она... руководила?
— Она держала твой трон теплым, пока ты валялся, — подытожил Макар. — Так что засунь свое «я обуза» себе в задницу. Ты ей нужен. И нам нужен.
Назар хлопнул его по плечу.
— Ладно, мы с Макаром погнали. Гамбург ждет. Нея дала добро, надо выполнять.
Они вышли, оставив Демида и Арчи вдвоем.
Арчи лежал, глядя в потолок.
— Она знает, что я убийца, — прошептал он. — И она не ушла.
— Нет, — Демид сел на край кровати. — Она любит тебя, Арч. Больной, сумасшедшей любовью.
— А что с остальными? — спросил Арчи, пытаясь переварить информацию. — Я пропустил жизнь.
— Ну... Макар сошелся с Миной.
— Серьезно? — глаза Арчи округлились. — Макар и маленькая Мина?
— Ага. У них там любовь-морковь. А я... я теперь с Лией.
Арчи слабо улыбнулся.
— Я думал, это сон. Я думал, я умер и попал в какую-то странную версию рая.
— Ты жив, брат. И ты в аду. Но мы выберемся.
Демид ушел через полчаса.
— К тебе сейчас зайдет она, — сказал он у двери. — Не смей её гнать. Или я сам тебе вторую ногу сломаю.

НЕЯ
Я вошла, когда стемнело.
В палате горел только ночник.
Арчи лежал с закрытыми глазами, но я знала, что он не спит.
Я молча подошла. Села на край постели.
Он не открыл глаза. Не повернул голову.
— Уходи, — тихо сказал он. Без злости. С усталостью. — Нея, уходи. Я не хочу, чтобы ты это видела.
Я не ушла.
Я взяла его руку. Его большую, сильную руку, которая сейчас лежала безвольно.
— Нет, — твердо сказала я.
— Я калека, — он открыл глаза и посмотрел на меня. В этом взгляде была бездна отчаяния. — Ты не понимаешь? Я не могу пошевелить ногами. Врачи ничего не гарантируют. Я буду обузой. Я испорчу тебе жизнь. Найди себе нормального.
— Заткнись, — спокойно сказала я.
Я сжала его ладонь обеими руками.
— Давай поговорим, Штерн. Честно. Я знаю, что тебе сложно. Я знаю, что тебе страшно. Ты привык быть сильным. Ты привык всех спасать. А теперь спасать нужно тебя.
Он отвернулся, желваки на скулах заиграли.
— Я не хочу быть спасенным жалостью.
— Это не жалость! — я повысила голос. — Это любовь, идиот! Ты не обуза. И ты не калека. Ты временно выведен из строя. Мы поставим тебя на ноги. Слышишь? Ты пойдешь.
Я наклонилась к его лицу, заставляя смотреть мне в глаза.
— Даже если для этого мне придется жрать землю. Даже если мне придется продать душу, взломать Пентагон или найти дьявола — ты будешь ходить. Я сделаю всё. Но ты сейчас сам делаешь себя калекой в голове. Ты сдаешься. А Зверь не сдается.
Он смотрел на меня долго. В его глазах блестели слезы, которые он не позволял себе пролить.
— Ней... а если не получится?
— Получится. Будет сложно. Будет больно. Ты будешь ненавидеть меня, врачей, тренажеры. Но со временем станет легче. Мы пройдем это. Вместе.
— Ты сумасшедшая, — прошептал он, и уголок его губ дрогнул.
— Я твоя, — ответила я и поцеловала его руку.
Мы проговорили всю ночь.
Мы строили планы. Мы обсуждали операции. Мы говорили о бизнесе (он смеялся, узнав, как я разрулила поставку оружия). Мы говорили о нас.
К утру он уснул, держа меня за руку. Его лицо впервые за сутки было спокойным.

УТРО
Я проснулась от скрипа двери.
В палату заглянули Лейла и Рамиз.
Они выглядели испуганными. Они ждали криков, ждали, что их снова выгонят.
Я мягко высвободила руку из хватки Арчи и встала, отходя к окну, давая им пространство.
Арчи открыл глаза.
Он посмотрел на родителей. В его взгляде больше не было той черной ярости. Там была усталость, боль, но и... понимание.
Лейла замерла на пороге, боясь сделать шаг.
— Привет, мам, — тихо сказал Арчи. Его голос был хриплым спросонья. — Как ты? Как девочки?
Лейла охнула, прижав руку к груди.
Лед, сковывавший её сердце, треснул с оглушительным звоном.
Она бросилась к нему, упала на колени перед кроватью, схватила его руку и начала целовать.
— Сынок... Прости меня... Я так боялась...
Рамиз подошел следом, положил руку сыну на плечо, сжимая его крепко, по-мужски.
Я видела эту сцену. Видела, как семья воссоединяется.
Я была лишней в этот интимный момент.
Я тихонько выскользнула из палаты, прикрыв за собой дверь.
Я вышла в коридор, чувствуя, как силы покидают меня.
Села на стул, достала телефон.
Звонок Макару.
— Да, босс? — веселый голос Макара. На фоне шум автобана.
— Вы где?
— Подъезжаем к Гамбургу. Назар храпит рядом. Всё нормально, Ней. Задание будет выполнено, Клауса прижмем, деньги заберем. Иди спать.
— Спасибо, Макар. Берегите себя.
Я положила трубку.
Дверь палаты открылась.
Вышли родители. Рамиз выглядел просветленным, Лейла вытирала глаза платком.
Рамиз кивнул мне и пошел к лифту, давая нам минуту.
Лейла остановилась. Посмотрела на меня.
Она подошла и села рядом на жесткий больничный стул.
Впервые мы сидели так близко. Впервые она не смотрела на меня свысока.
— Он назвал меня мамой, — прошептала она, глядя перед собой. — Он обнял меня. И сказал, что скучал.
Она повернула ко мне лицо. Её макияж поплыл, но сейчас она была красивее, чем в том ресторане. Она была живой.
— Я не видела его таким... много лет. С тех пор, как он стал подростком и начал бунтовать. Он всегда был закрытым, колючим. А сегодня... сегодня он смотрел на меня с любовью.
По её щеке скатилась слеза.
— Это ты, — тихо сказала она. — Это ты его изменила. Ты растопила его. Ты вернула мне сына, Нея.
Она накрыла мою руку своей холодной ладонью и сжала.
— Спасибо.
Я посмотрела на неё, и ком в горле не дал мне ответить. Я просто кивнула.
Война закончилась. Мы были на одной стороне баррикад.

АРЧИ
Берлин. Клиника «Шарите». За день до операции
Больничная палата стала моим карцером.
Я, Артур Штерн, человек, который контролировал потоки оружия и денег, теперь не мог контролировать собственный мочевой пузырь.
Эти дни до операции были пыткой. Не физической — моральной.
Врачи готовили меня. Анализы, МРТ, бесконечные консилиумы. Ковальский ходил вокруг меня, как механик вокруг разбитого «Феррари», прикидывая, какие детали подлежат замене.
Но хуже всего были визиты.
Семья.
Они приходили каждый день. Лейла, которая вдруг превратилась в наседку. Рамиз, который смотрел на меня с гордостью и болью.
И сестры.
Сегодня они пришли втроем.
Я лежал, приподнятый на подушках, стараясь выглядеть не как овощ, а как раненый воин.
Милана, моя маленькая принцесса, забралась на край кровати (Нея подсадила её). Она боялась дотронуться до моих ног, накрытых одеялом.
— Арчи, — прошептала она, глядя на меня огромными глазами. — А тебе больно?
— Нет, мелкая, — я улыбнулся, щелкнув её по носу. — Я просто отдыхаю. Как спящая красавица, только с бородой.
Она хихикнула, но смех был неуверенным.
— А ты придешь на мой утренник? — спросила она. — Через месяц. Я буду снежинкой.
У меня перехватило горло. Через месяц? Врачи говорят, я только начну пытаться садиться.
— Я постараюсь, Милана. Если врачи отпустят.
Сабина, средняя, стояла рядом с отцом. Она была серьезной, в очках, умной не по годам.
— Мы читали про твою травму, — сказала она деловито. — Поясничный отдел. Компрессия. Шансы на восстановление 60%. Это хорошая статистика, Арчи.
— Спасибо за справку, профессор, — усмехнулся я.
Элина, старшая, стояла у окна. Она делала вид, что ей скучно, но я видел, как у неё дрожат руки.
Когда родители вышли поговорить с врачом, а Нея увела младших к автомату с шоколадками, Элина подошла ко мне.
— Ты нас напугал, придурок, — сказала она, шмыгнув носом.
— Я старался.
— Мама... она изменилась, — Элина села на стул, где обычно сидела Нея. — После того, как твоя Нея поставила её на место в ресторане... Мама ходит тихая. Она гордится тобой, Арч. И Неей. Она сказала папе вчера: «У этой девочки стальной хребет, она достойна нашей породы».
Я удивленно поднял бровь.
— Серьезно? Лейла признала Нею?
— Ага. — Элина наклонилась ближе. — Слушай... А это правда, что ты ехал на такой скорости, потому что хотел кого-то убить?
Я посмотрел на сестру. В её глазах был подростковый восторг перед опасностью. Она не понимала, что за этим стоит.
— Элина, — мой голос стал жестким. — Никогда не романтизируй это. Скорость, злость, месть — это не круто. Это приводит сюда. В памперсы и капельницы. Поняла?
Она сглотнула и кивнула.
— Поняла. Просто... выздоравливай.
Она быстро, неловко обняла меня и выбежала из палаты.
Я остался один, глядя в окно.
Завтра операция. 12 часов. Ковальский будет собирать мой позвоночник по кускам, вставлять титановые пластины и молиться, чтобы нервы срослись.
Я не боялся умереть. Я боялся проснуться и услышать: «Мне жаль, герр Штерн. Вы никогда не встанете».

МАКАР
День операции. Зал ожидания
Это были самые долгие двенадцать часов в моей жизни. Даже когда мы ждали поставку товара под прицелом конкурентов, время шло быстрее.
Мы оккупировали весь этаж.
Рамиз и Лейла сидели в VIP-комнате. Мы — «банда» — в общем холле.
Нея не сидела. Она ходила. Туда-сюда. Пять шагов к окну, пять шагов к стене. Она была бледной, как смерть, но в глазах горел тот самый огонь, который заставил меня уважать её.
Я сидел на диване, чувствуя, как затекает спина.
Рядом была Мина.
Моя Мина.
Она не ныла. Она не просилась домой. Она сидела, прижавшись к моему боку, и держала меня за руку. Её пальцы переплелись с моими, и это тепло было единственным, что удерживало меня от того, чтобы не пойти и не выломать двери операционной.
— Тебе принести кофе? — тихо спросила она, заглядывая мне в лицо.
— Нет. Меня уже тошнит от кофеина.
Я посмотрел на неё. Она выглядела уставшей, под глазами залегли тени. Последние дни вымотали всех нас.
— Иди поспи, Мин. Положи голову мне на колени.
— Я не хочу спать, Макар. Я хочу быть с тобой.
Я усмехнулся, поднося её ладонь к губам.
— Знаешь... — я понизил голос, чтобы не слышали остальные. — Я раньше думал, что бабы в таких ситуациях только мешают. Истерят, требуют внимания. А ты... ты кремень, принцесса.
Она слабо улыбнулась.
— Я просто люблю твоих друзей. И тебя.
— Меня? — я прищурился. — Ты любишь меня, Волкова? Грубого, неотесанного мужлана, который испортил тебя на кожаном диване?
Она покраснела, но взгляда не отвела.
— Ты не испортил меня, Макар. Ты сделал меня своей. И да... кажется, я тебя люблю. Хотя ты тот еще придурок.
У меня внутри что-то екнуло. Теплое, большое.
Я огляделся. Назар спал в кресле. Демид что-то объяснял Лие про нейрохирургию. Нея гипнотизировала двери.
Я наклонился к Мине и быстро, жадно поцеловал её.
— Как только Арчи встанет, — шепнул я ей в губы, — я увезу тебя. На море. На острова. Будем пить коктейли, трахаться на пляже и забудем про этот Берлинский ад.
— Ловлю на слове, — прошептала она.
Часы тикали.
Восемь часов. Десять. Одиннадцать.
Нея остановилась. Она прислонилась лбом к холодному стеклу двери. Я видел, как дрожат её плечи. Она молилась. Не Богу — Вселенной, Ковальскому, самому Арчи.
— Выдержи, Зверь... — донеслось до меня её бормотание. — Только не сдохни.
Ровно через двенадцать часов и пятнадцать минут лампочка над дверью операционной погасла.
Мы все вскочили как по команде. Даже Назар проснулся.
Двери открылись.
Вышел Ковальский.
Он выглядел так, будто сам разгрузил вагон угля. Халат промок от пота, очки сползли на нос, руки слегка дрожали.
Нея бросилась к нему первой. За ней — Рамиз и Лейла.
— Доктор? — голос Неи был тонким, звенящим.
Ковальский снял шапочку, вытирая лысину. Он выдохнул.
— Операция прошла успешно.
Общий выдох облегчения пронесся по коридору, как ветер. Лейла зарыдала, уткнувшись в плечо мужа. Мина пискнула и обняла меня.
— Но, — Ковальский поднял руку, останавливая радость. — Это было сложно. Там было месиво, простите за прямоту. Мы собрали позвонки, зафиксировали конструкцию. Спинной мозг цел, импульсы проходят.
— Значит, он будет ходить? — спросил Рамиз.
Ковальский посмотрел на нас тяжелым взглядом.
— Он будет ходить. Физиологически — препятствий нет. Но...
Он сделал паузу.
— Ему придется заново учить мозг управлять ногами. Это будет адски больно. Это займет месяцы. Месяц-два минимум — постельный режим и пассивная реабилитация. Потом — вертикализация. Если у него хватит силы воли, через полгода он сможет ходить с тростью. Через год — возможно, бегать. Но сейчас... сейчас готовьтесь к тому, что ближайшие недели он будет беспомощным и злым.
— Мы готовы, — твердо сказала Нея. — Главное, что есть шанс.
— Шанс есть. Стопроцентный. Остальное зависит от него. И от вас.

НЕЯ
Спустя 3 недели. День выписки
Больница осталась позади.
Три недели после операции были странными. Арчи был слаб, его мучили боли, но он терпел. Он сцепливал зубы так, что желваки ходили ходуном, но не стонал при родителях.
При мне — стонал. При мне он позволял себе быть слабым. Я гладила его по голове, пока действовали обезболивающие, и шептала сказки о нашем будущем.
Сегодня мы забирали его домой.
Не к родителям. В его квартиру. Он настоял.
— Я не поеду в особняк, чтобы Лейла кудахтала надо мной, — сказал он. — Я хочу домой. В свое логово.
Мы согласились.
Макар подогнал к входу в клинику свой огромный черный джип. Байк Арчи остался в гараже — разбитый, как и его хозяин.
Я выкатила Арчи на инвалидном кресле.
Он был одет в спортивный костюм, на ногах — кроссовки, которые пока не нужны. На коленях лежал плед.
Он ненавидел это кресло. Я видела это по его глазам. Он сидел, вцепившись в подлокотники, и смотрел перед собой остекленевшим взглядом.
Зверь в наморднике. Зверь в клетке на колесах.
— Ну что, шумахер, погнали? — Макар попытался разрядить обстановку, открывая заднюю дверь.
— Пошел ты, — беззлобно, но устало огрызнулся Арчи.
Самый сложный момент. Пересадка.
Арчи не мог встать. Его ноги были мертвым грузом.
— Давай, брат, я помогу, — Макар и Демид подошли с двух сторон.
— Я сам... — попытался Арчи, упираясь руками.
— Не дури, — Демид перехватил его под мышками. — Побереги спину.
Они подняли его. Два здоровых, сильных мужика подняли третьего, который когда-то был сильнее их всех.
Я видела, как исказилось лицо Арчи. Унижение. Чистое, дистиллированное мужское унижение. Его тащили как мешок.
Они усадили его на заднее сиденье. Назар сложил коляску и кинул в багажник.
Я села рядом с Арчи, взяла его за руку. Его ладонь была ледяной.
— Всё нормально, — шепнула я.
Он не ответил. Он смотрел в окно, на проплывающий Берлин, который теперь был для него недоступен.
Квартира Арчи
Подъем в квартиру был еще одним испытанием. Лифт работал, слава богу.
Парни завезли его в гостиную.
Мина и Лия уже были там — они приготовили ужин, навели идеальную чистоту.
— С возвращением! — воскликнула Мина, но осеклась, увидев мрачное лицо Арчи.
Он окинул взглядом комнату.
Тот самый диван. Тот самый стол. Те самые стены.
Здесь всё началось. Здесь Карина подсыпала ему яд. Здесь было снято видео.
— Спасибо, парни, — глухо сказал Арчи. — Оставьте нас.
— Арч, может мы посидим, выпьем? — предложил Назар.
— Нет. Все — вон. Я хочу побыть с Неей. Завтра придете.
Тон был таким, что спорить никто не решился.
Макар хлопнул его по плечу.
— Давай, отдыхай. Мы на связи.
Ребята ушли. Мина на прощание обняла меня, шепнув: «Держись».
Мы остались одни.
Я и он. И инвалидное кресло посреди роскошной гостиной.
Тишина звенела.
— Хочешь есть? — спросила я. — Мина приготовила лазанью.
— Нет.
Арчи крутанул колеса, подъезжая к окну. Его движения были резкими, нервными.
— Налей мне выпить.
— Тебе нельзя, Арчи. Таблетки.
— Плевать, — рыкнул он. — Нея, налей мне гребаного виски. Я в своем доме, а не в реанимации.
Я вздохнула, подошла к бару. Налила на два пальца. Себе тоже.
Подошла к нему, протянула стакан.
Он выпил залпом, не морщась.
— Знаешь, о чем я думаю? — спросил он, не глядя на меня.
— О чем?
— О том дне.
Я замерла.
— Арчи...
— Нет, давай поговорим. Мы молчали об этом в больнице. Но мы здесь. На месте преступления.
Он развернул коляску ко мне. Его глаза были темными, больными.
— Я помню всё, Нея. Вспышками. Помню, как пил этот виски. Помню, как пришла Карина. Помню, как меня накрыло.
Он сжал подлокотники так, что кожа на костяшках побелела.
— Я видел тебя. Я клянусь, я видел тебя. Я трахал её и шептал твое имя. Это... это самое мерзкое. Я предал тебя своим телом, пока мой мозг играл со мной злую шутку.
— Ты не виноват, — я села перед ним на колени, положив руки на его безжизненные ноги. — Тебя отравили. Это было насилие.
— Но ты видела видео, — он посмотрел на меня с мукой. — Ты видела, как мне было хорошо. Ты видела резинку.
— Видела, — я кивнула, глотая ком в горле. — И я хотела тебя убить. Я написала те слова... «Я тебя ненавижу».
— Я прочитал их, — тихо сказал он. — Там, на трассе. Я летел на байке. Я видел твою сторис из клуба. Где ты целуешь того урода. И потом я прочитал сообщение.
Он наклонился ко мне, беря мое лицо в свои ладони.
— В тот момент я умер, Нея. Еще до удара о фуру. Я умер, потому что понял, что потерял тебя. Что я своими руками уничтожил лучшее, что у меня было. Я не хотел жить. Я довернул газ специально.
У меня по щекам потекли слезы.
— Не говори так...
— Это правда. Я хотел разбиться. Я хотел, чтобы боль прекратилась.
— Дурак... — я уткнулась лицом в его ладони. — Какой же ты дурак, Штерн. Я сделала это назло. Я была пьяна, мне было больно. Я не спала с ним. Я только поцеловала, и меня тут же вырвало.
— Я знаю, — он погладил меня большим пальцем по щеке. — Демид рассказал. Но тогда... тогда я думал, что это конец.
— А теперь? — я подняла на него заплаканные глаза.
Он посмотрел на свои ноги, на коляску, на квартиру, которая стала клеткой.
— А теперь я здесь. Половина человека. С женщиной, которая заслуживает всего мира, а получила сиделку.
— Замолчи, — я закрыла его рот ладонью. — Прекрати себя жалеть. Ты не половина. Ты — мой Зверь. Ты выжил. Мы прошли через ад, Арчи. Оба. Мы наделали ошибок. Мы сделали друг другу больно. Но мы здесь. Живые.
Я встала, убрала его руки со своего лица и начала расстегивать пуговицы на его рубашке.
— Что ты делаешь? — нахмурился он.
— Я собираюсь помыть тебя и уложить спать. А завтра начнется ад. Ковальский оставил программу реабилитации. Там шесть часов тренировок в день. Ты будешь выть, Штерн. Ты будешь проклинать меня. Но к лету ты встанешь.
Я стянула с него рубашку, обнажая шрамы на груди и животе. Наклонилась и поцеловала свежий, розовый шрам от операции на позвоночнике, который тянулся вдоль спины.
— Я люблю тебя, — прошептала я ему в кожу. — И я не дам тебе сдаться.
Арчи обнял меня, уткнувшись лицом в мой живот. Я почувствовала, как его плечи дрожат. Он плакал. Беззвучно, скупо, по-мужски.
Выплакивал тот день. Выплакивал свою вину. Выплакивал страх.
— Я встану, — глухо сказал он. — Ради тебя, Призрак. Я встану и уничтожу любого, кто встанет у нас на пути.
— Вот это мой мальчик, — я поцеловала его в макушку. — А теперь — в душ.
В ту ночь мы спали в одной кровати. Секса не было — ему было нельзя, да и не работало ничего ниже пояса пока. Но мы лежали, сплетясь телами, его рука была на моей груди, моя нога — поверх его ног.
Мы были двумя осколками, которые начали срастаться заново. Криво, с острыми краями, но намертво.