Отступление
Была у меня подруга детства. Мы вместе ходили на танцы и росли на глазах друг у друга. Вместе выпустились и получили дипломы об окончании школы искусств. Но война многое изменила и разрушила.
8-го марта 2022 года, в Международный женский день, ей сообщили, что папы больше нет. Подорвался с командой на мине. Слезы, разбитые сердца и похороны — вот что сопровождало мою 16-летнюю подругу в тот момент. Мой папа присутствовал на похоронах, а я поддерживала подругу. Однако лишь один раз — кажется, это было 9-го марта.
Я сама ещё была ребенком, мне вот-вот 15 должно было стукнуть. Но я совершенно не понимала, как поддерживать. Тогда я впервые столкнулась с тем, что плачу фальшиво. Я никому об этом не сказала. Мне стало страшно. У подруги горе, а я ничего не чувствую. Хотя я знала этого человека, много раз видела его — спокойный, добрый мужчина.
Может, если бы умер мой папа, я бы поняла её чувства, заплакала бы по-настоящему. Но я не хотела даже думать об этом. Я любила и люблю своих родителей всем сердцем и не представляю жизни без них.
Вместе с тем я почувствовала жгучее чувство вины: за неспособность глубоко посочувствовать и поддержать, и самое страшное — за то, что мои родители живы. Я не могла до конца понять её боль, которая внезапно обрушилась на нее. Видимо, поэтому в следующие дни я никак не пыталась с ней связаться и поддержать. Я оставила её один на один с ее болью. По сути, я проявила трусость.
Но чувства, захлестнувшие меня, резко сбились болезненным осознанием: как раньше уже не будет. Я хотела дать ей время прийти в себя? Или хотела постепенно отдалиться, потому что поняла, что неспособна поддержать? Я до сих пор так и не ответила себе на эти вопросы.
Спустя год я написала ей соболезнования: что наша семья будет помнить, что это был светлый человек и так далее. Но самое главное — я часто пыталась представить, что теряю маму или папу. Я впадала в истерику от этих мыслей. Мне не нужны были бы ни соболезнования, ни сочувствующие взгляды — мне нужны были бы только они, живые и здоровые родители. Которых, слава богу, я имею до сих пор.
Подруга неосознанно стала для меня своего рода триггером, а я — для нее, ведь мой папа оставался жив.
18.03.2023 мы встретились. Договорились заранее. Прогулялись по пустынному городу, а потом я пошла к ней домой. Мы пили чай и разговаривали. Но за год войны изменилась не только она — изменилась и я. Причем меня изменила не столько война, сколько личная травма.
Подруга снова рассказала, как тяжело ей было без отца, как много она думала о нем, вспоминала. Я же рассказала, что произошло со мной осенью. Но подруга даже спустя год была настолько подавлена, что, когда я показала ей свои заживающие раны на руках, она словно и не поняла, как можно это сравнивать. А я сразу поняла, что совершила ошибку, показав ей это.
Для всех моя «травма» — это пыль в море, в то время как их горе — само море. Но для меня это событие длиной почти в три месяца разделило жизнь на «до» и «после». Моя душа рассыпалась на мелкие осколки, которые я пыталась собрать воедино.
С того дня мы с подругой больше не контактировали. Так, поздравляли друг друга с днем рождения. Я писала ей соболезнования каждый год — и все.
Наше общение возобновилось каким-то чудом лишь спустя более двух лет — летом 2025 года. Но на тот момент я все ещё продолжала вариться в своем собственном личном аду...