Глава 13. Тут Бога нет.

Предупреждение! В главе присутствует описание жестокости и насилия.

Прощался Лиам с неохотой, ведь пробыл в месте, где вырос – какой-то несчастный час с лишним.
Все вдруг оказалось меньшим, чем он запомнил, и те дети, которые были ему семьей – давно выросли.

Кристиан попытался, но не смог полностью понять его чувств, тяжелой походки, будто бы кто-то невидимый брал за руки и тащил обратно.

На месте дома Кристиана осталось пепелище, если и его не развеял ветер.
К сожалению или к счастью он не мог вспомнить ничего кроме стен, которые шелушились известью и штукатуркой у его кровати.
Ее пружины проминались под весом худого, почти костлявого тела подростка.
Он делил комнату со старшими братьями. Пока те еще спали, Кристиан отколупал кусок извести и сунул в рот. Прежде он успел насладиться, какой же тот большой и ровный. Должно быть, очень хрустящий, почти как мел.
На вкус оказался как пыль. Горько, но он почему-то ел и не мог остановиться, а потом прятал за шторой дыру в стене.

Пол укусил холодом, когда Кристиан встал и подошел к окну.
Каждое утро он любил наблюдать за восходом солнца, потому что рассвет всегда разный. Сегодня розовый с зефирными облаками, а завтра небо будет нежно голубое с росчерками хвостов далеких самолетов. Вот в такие моменты ему больше всего верилось, что прекрасный мир создал Господь Бог.

Однако в этот день землю застелил густой туман. Только сухие ветки со страшным скрежетом царапали стекло, будто скрюченные пальцы ведьмы.

С нижнего этажа раздался звон колокольчика, призывая на утреннюю службу. Братья сложили простыни одинаковым образом, а самый старший проверил, все ли правильно сделал Кристиан и едва не нашел его тайник.
Кристиан успел незаметно наступить на низ шторы, чтобы она случайно не открыла надкусанную стену.
Он боялся даже представить, что будет, когда об этом узнают. Дыра не становилась меньше. Вместе с ней рос страх, что рано или поздно за это накажут.

Хотя он и так каждое утро мучил колени в церкви, как и все остальные.
Порой казалось, будто молятся они не богу, не иконе и не кресту, а человеку у алтаря. Целовали его руки, перелистывающие страницы священного писания. Они пахли железом, а сам Отец напоминал потресканную краску на иконе.
В глазах последователей он выглядел как спасение, как смысл и правда.

— Бог любит вас, ибо вы верите первозданному слову его, неизменному и правдивому, в отличие от одержимых лукавым.

Прихожане зажигали свечи под его слова.
Туман окутал землю, а дым ладана в этих стенах затмевал разум.

— И просил Господь передать его любовь моими словами, прежде чем окажемся мы на раскрытой ладони его. Ангелы, возлюбленные слуги Господа, благословляют вас руками сыновей моих. И пусть вас не дурачат происки зла, что касание это болезненное, а не благодатное.

Склоненив головы, прихожане вытянули руки. Кто сухие и сморщенные, напоминающие ветки, кто израненные тяжелым трудом.
Джоэл, Клемент, Стефан и самый младший четырнадцатилетний Кристиан подошли к каждому со свечей. Горячий воск капал на кожу и они за это благодарили. Была странна сама мысль, что кто-то может ослушаться. Все эти люди верили, что тело бренно и грешно. Чем больше оно страдает, тем легче душе.
Даже если бы Отец сказал отрезать левую кисть правой – никто усомнился бы в правильности этого поступка.
По крайней мере так всегда казалось Кристиану.

Когда свеча догорела, то расплавилась на ладони Кристиана.
Чем дольше он разглядывал воск, тем больше убеждался, что ему было очень больно. Кожа жгла и чесалась. Может, он верит недостаточно? Может, не угоден Богу и поэтому прихожанам от боли легко на душе, а ему становится только хуже?

— Если кто-то согрешил, покайтесь сейчас.

Колени задрожали. Кристиан сделал несколько рваных вдохов, готовый вот-вот расплакаться. Страх так сильно сжал грудь, что из нее не вырвалось ни слова.

Вдруг с колен встала женщина, носившая траур. Выкатившись из толпы, она снова рухнула на пол так тяжело, что можно было услышать хруст костей.
С ее головы слетел черный платок.

— Я согрешила... Согрешила... А-а...

Она надрывно плакала, выла как корова, теленка которой вели на убой.
Голос Отца остался по-прежнему спокоен:
— В чем вина твоя?

— А-а.... Я убила... Убила в гневе свою дочь... Убила... А-а-а... Бес... Меня попутал бес!

Два дня назад похоронили ту девочку. Целых два дня ее родная мать говорила, мол она случайно упала с мокрой лестницы и ударилась головой.

Иконы на стенах тоже плакали, только молча. Дева Мария лила горькие слезы на свое полотно. Руки ее крепче обняли Христа. Ни одному лику не нравилось происходящее, не нравилось это место. Они пожелали бы отвернуться к стене. Уверенность в этом – задевали веру в сердце Кристиана. Это никто не должен узнать... Никто не должен догадаться, иначе он окажется на месте этой женщины...

— Как именно ты ее сгубила? — спросил Отец.

Женщина яростно трясла головой.
— ...Ударила! Ударила за непослушание! Я скрывала это... Но скрыть от Господа не получилось... Мне снится она каждый день, ее призрак меня погубит! Каюсь... Я так раскаиваюсь, Отче...

Тень едва уловимой улыбки тронула уголки рта Отца. Его ладонь накрыла склоненную голову женщины, а полный нежности голос ответил:
— Доведение до греха тоже грех. Сыновья и дочери обязаны слушаться родителей как Господа, ведь и тот и другой творец. Один тела твоего, а второй – души бессмертной. Однако... простого покаяния мало. Пусть твои руки, которые ударили – понесут страдание вместо страдания всего тела.

И все молча смотрели не открывая глаз, как из дрожащих пальцев женщины вырывают ногти.
Кровь стучала по дну золотой чаши. По мере ее наполнения – наполнился и купол криком.

Кто-то из прихожан не выдержал и закрыл уши, кто-то, наоборот, улыбался сквозь слезы. Только Кристиан и его мать цеплялись взглядом за иконы, будто просили прощения и искали утешение.
Кристиан не знал человека, более святого и сильного чем его мать. Ведь убитого ребенка она омывала, и руки этой женщины тоже омоет водой, а после слезами.

В их общине каждый отвечал друг за друга. Не существовало понятия «я» или «мое». Следующие три дня полагалось постовать, утоляя боль в желудке хлебом и святой водой. Мяса принесенного в жертву ягненка никто никогда не пробовал.
Отец мог пить вино, от которого его лицо становилось красным, а глаза блестели. Он говорил... Бесконечно говорил, цитируя священное писание так, будто его никто кроме него не знал.

Для Кристиана спасение пряталось в куске хлеба, толщиной в три пальца. Ему повезло, достался с корочкой, хотя и ее он проглотил не заметив.
С начала из-за стола должен встать Отец, потом сыновья по старшинству, а самыми последними покидали обед их жены и мать, собирая посуду.

Не наевшись, Кристиан поглядывал на воск, застывший на ладони.
Когда ему разрешили идти, он спрятался в шкафу и сгрыз его. Закрыв глаза он представил, что воск немного напоминал мед.
В кармане нашлось несколько кусочков мела, украденных из церковной школы.

— Боже, прости... Прости меня... — шептал он. — Я плохой, плохой... Я больше не буду воровать, слышишь, Боже?

Мел вкуснее извести, особенно если заесть его сушеной мандариновой коркой, припрятанной в старой куртке.
Кристиан не съел все, а оставил немного на потом.

Как вдруг двери шкафа открылись. Джоэл сверху вниз уставился на Кристиана, в панике запихивающего мандариновые шкурки обратно в карман куртки. В какой-то момент она слетела с вешалки, похоронив его под собой.

— Ну? Что это у тебя? — без особых эмоций спросил Джоэл.

Не услышав ответа, он схватил Кристиана за шиворот словно котенка.

— Не нужно, пожалуйста... Пусти, мне плохо...

— Плохо крысить за спиной у старших. — он перефразировал свой вопрос: — Я спрашиваю, есть что отдать?

Страх перед Джоэлом, любимым первенцем, способным так легко поднять человека и вытрясти из него душу, сделал голос Кристиана особенно слабым:
— Нет... Ничего нет...

Позабыв и про мел и про мандариновые корки, он только мог повторять: «У меня ничего нет». Сегодня Кристиан чувствовал себя по-особенному вяло, а горло жгло. Может, дело было в съеденном или, наоборот, в голоде, но сам он был уверен, что так его наказывают высшие силы.

— Ну тогда идем к Отцу, он тоже спросит.

Сопротивляться не было смысла, поэтому Кристиан просто позволил волочить себя. Он не понимал, запутан ли в той куртке или уже нет? Перед глазами то темнело, то снова появлялись белые стены, деревянный пол и лестница.

— Не нужно, не нужно... Пожалуйста!

Голос Джоэла вдруг стал приторно сладким:
— Ты пойми, я тоже не хочу этого делать, но не делиться очень-очень плохо. Старший брат лишь беспокоится о правильности твоих помыслов и чистоте души.

Отец уже стоял внизу и все слышал.
Джоэл протащил Кристиана по лестнице, на что Отец укоризненно поцокал языком, но ничем не помог.
— Полегче.

— Мой брат нарушил пост и, кажется, что-то украл и не хочет признаваться.

Ждал ли Джоэл похвалы? Определенно. Однако тело в его руках невовремя содрогнулось, издав протяжный стон.
Джоэл разжал хватку, испугавшись, что по пути Кристиан ударился головой.

На самом деле острая боль прострелила живот Кристиана, заставив его согнуться. Потом пальцы потянулись к горлу, впившись в кожу с жаждой вырвать то, что не давало вдохнуть.

Были ли это невысказанные слова? Или слезы, что он не выплакал?

Все это осталось на языке вкусом мела.

— Да что с тобой? — испугался Джоэл, взяв его за плечи.

— Посмотри, он одержим! — сказал Отец и Джоэл отпрянул, вжавшись спиной в стену, будто у Кристиана вдруг выросли рога.

Но тот кашлял, задыхался, его лицо краснело. Начало казаться, будто что-то действительно шкребется внутри тела, раздирает горло, пытаясь выбраться наружу.

— Ум... умираю... Я умираю! Умираю! Умира-аю! Помогите...

От охватившего ужаса сердце забилось так быстро, что даже когда боль отпускала, Кристиан этого не замечал.
Неужели смерть выглядит так? Где же ангелы? Почему так больно и страшно?

На происходящее сбежались остальные. Однако Кристиан не понял, кто упал рядом с ним на колени, кто так крепко обнял его?

Только голос Отца заставлял замирать колотящееся сердце:
— Анна, прочь! Он одержим!

— Это... Это правда... — вскрикнул Стефан. Его голос доносился откуда-то сверху. Он закостенел от ужаса на лестнице. — Ночами... Ночами Кристиан кричит, истерит... Его истязают демоны, я точно знаю!

Кошмары... О них знал только чутко спящий Стефан, успокаивающий Кристиана каждую ночь. Он никому об этом не рассказывал, даже на исповеди. То ли так боялся, что и к нему придут демоны, то ли виной малознакомое им всем чувство.
В любом случае теперь оно больше не имело никакого значения. Кристиан хотел бы посмотреть на Стефана как на предателя, но его глаза закрылись.

Пока он был без сознания, то за его руки и ноги хватались бесы, разрывая тело на части. Совершенно беспомощный, всеми брошенный, он мог только открывать рот, даже не понимая, кричит ли вообще.

В себя Кристиан пришел внезапно, когда холодная вода окропила лицо.
Руки все еще держат демоны? Это они выламывают их, натирают до красна?

...Бред! Бред! Бред!

В эхе высоких куполов витала монотонная молитва. Каждый неразборчивый куплет которой завершался «Изыди!».
На деле запястья Кристиана связали красными лентами – закладками Библии. Одно кроме боли и страха осталось неизменным: несмотря ни на что, кто-то продолжал его обнимать, проливая на его макушку горячие слезы.

Затем по его ладоням полоснуло лезвие. Боль пришла не сразу.
Небо над деревянной церковью содрогнулось новым криком. Хриплый голос оказался чужим... Сорвавшимся не из собственной груди.

На свежую рану возложили нагрудный серебряный крестик.
Ладони крепко сжали, чтобы его углы впились в пульсирующую рану, разрывая неровные края.
В ушах загудело...

Тот крик, должно быть, вырвал из тела нечистое. Кристиан закашлялся еще сильнее.
В какой-то момент его наконец-то вырвало серым воском и хлебными крошками. Кажется, перед этим его успели хорошенько напоить святой водой.

Толпа тревожно зашепталась и перекрестилась. Только сам Кристиан не был уверен – демон ушел или он сам?
Он рухнул на бок, хрипели слабые вдохи. Слезы жгли кожу, а губы дрожали.
Тишина единственное, чего хотел Кристиан.
Он столько раз видел, как изгоняют демонов, и каждый раз сам себя убеждал, будто с ним этого не случится... Что он чистый и праведный, что умеет просить прощения.

Касаясь виском холодных плит, Кристиан разглядел крест.
— Забери... Забери меня... Я не хочу тут быть... Я передумал... Передумал жить... Не хочу... Забери, забери...

С ним никто не говорил, никто не ответил, а от прервавших тишину слов Отца, повисших в воздухе, Кристиана снова затошнило:
— Видите?! Это все от греха! Дьявол затесался среди нас и только ждет, когда вера ослабнет! Теперь даже тело и дух моего сына страдает. Он молит о встрече с Господом!

А грешил ли Кристиан за свои короткие годы?
Грешил... Грешил... Так много... Видимо он, все таки, совсем не умел просить прощения.

Он ненавидел ночи из-за встречи с кошмарами. Проклял нашедшего его в шкафу Джоэла и предателя Стефана.
Унывал, когда по утрам наползал туман. Крал мел в школе и прятал мандариновую кожуру после Рождества.
Однажды побывав за стенами культа он увидел поцелуй незнакомцев на улице. Тогда лил дождь, их лица закрыли взмокшие волосы. Но обрадованные встречи они смеялись и целовались.
Увиденное долго не давало Кристиану спать.
Хотелось понять, почему же при мыслях об этом в животе щекотно, а щеки стыдливо горят?
А главный грех забрался в голову незаметно как червь.
Каждый день Кристиан все больше сомневался в правильности поступков Отца, в правдивости Божьих слов и писании культа.

Когда все закончилось, Кристиана заперли в крохотной часовне, пока велась утренняя служба.
Лампадка мерцала в мутных окнах.
Рядом никого не оказалось, но Кристиан все равно опасливо прижался к стене. А если кто-то наблюдает? Если, подняв голову, он встретит в том мутном окне чужие глаза?
Дурнота продолжала накатывать, сердце глухо колотилось в ушах.

Кристиан не заметил, когда начало всходить солнце... В часовне по-прежнему сгущался сумрак.
Оставалось только надежда, что лампадка не потухнет.

Оказалось, его мир был до того крохотным, что освещался всего одним тлеющим фитильком.
Существуют ли за его пределами рассказы о далеких странах? О том, как белые птицы летают над океаном, в котором живут говорящие рыбы? Как морская пена омывает нагретый солнцем берег? Есть ли истории, где человек способен предвидеть будущее? Где он сильнее духом, потому что сам себе хозяин?

В конце концов... Есть ли у жизни другой смысл, чем служение и покаяние?

От этой неожиданной мысли на глаза навернулась жаркая влага. Кристиан уткнулся лицом в колени и с глухим стуком несколько раз ударил себя по голове, выбивая из мыслей то, о чем нельзя думать.

...Плохой! Плохой! Плохой!

Говорил ли он сам или кто то извне?
Слова становились громче, как если бы шептала холодная стена за его спиной.

...Прогнил до костей! Безбожник!

Потом все изменилось. Губы зашептали другое, растягиваясь в кривой улыбке.

...Это не правда... Неправда...
Они несправедливо обошлись с тобой...

Мир погряз в сером дыму. Кристиан никогда не сможет вспомнить, что двигало им в тот момент, кто открыл двери часовни, и кто хватал его за руки.
Но кроме гула крови в ушах он ничему не внимал.

Горячее стекло лампадки жгло ладони и те ее обронили.
Тонкая дорожка масла растеклась по доскам. Погруженные в молитву прихожане не замечали запаха загоревшегося лака. Даже если небо упадет – они останутся с блаженными лицами.
Кристиан прошелся по церкви широким шагом, сбрасывая на своем пути свечи.
Огонь кусал кожу, срывал одежду, подпаливал волосы.