ДВАДЦАТАЯ

Дни летели незаметно. Каждый был похож на предыдущий, ничего не менялось. Я даже сбился со счету, какое сегодня число. Через неделю меня уже перевели в обычную палату, сказав, что здоровье крепчает, что я очень быстро иду на поправку. Хотелось бы верить в это. Катарина приходила ко мне через день, меняясь с мамой, которая приехала из Австралии вместе с мужем.

А теперь по порядку. На следующий же день, как только я очнулся, в палату залетела мама. Даже не помню, когда мне приходилось видеть ее такой счастливой. Врач рассказал ей, что у меня потеря памяти, из-за чего у матери началась истерика, будто это смертельно. Нет, истерика не в плане прям крик на всю больницу, вопросы, почему так произошло и все в этом духе. Я бы сказал так, небольшая тихая истерия. Она ни в какую не собиралась покидать мою палату, поэтому, как только часы посещений закончились, медсестра буквально за руку ее вытащила.

И так каждый день. Сначала приходит Катарина, рассказывая по немного своей жизни, чтобы память постепенно возвращалась, что, кстати, действительно помогало. Оказалось, мы познакомились с ней почти шесть лет назад, в ресторане, где она подрабатывала барменом. Через два года девушка бросила университет, так как слова о том, что ей необходимо идти в модели с такой внешностью, очень сильно отразились на ее подсознании. Поэтому, да, бросив факультет адвокатуры, в который Катарину сослали родители, девушка подалась в модельный бизнес. Знаменитой на весь мир, конечно, не стала, но появлялась на глянце вроде Vogue или Bazaar. Но в последнее время, в частности, после аварии, в результате которой я и впал в кому, девушку перестали приглашать издания на съёмку. Она поругалась со своим агентом, а нового найти не может. Из-за этого ее модельное дело медленно идёт ко дну.

На следующий день Катарину сменяет мама, сидя перед моей койкой от начала посещений до конца. Почему? Потому что отпуск ей дали лишь на две недели. Зато я познакомился с ее мужем — Робом. Как ни странно, он оказался довольно приятным типом со своим строительным бизнесом в Сиднее. А дочь его поступила в Гарвард в прошлом году. Ее я правда не помню, но сказали, что она постарается в следующий раз приехать сюда вместе с отцом.

А вот что касается меня, то тут настолько все сложно. Да, моих друзей нет. Да, это все плод моего воображения. Не то чтобы их совсем не существует. Мистер Росс сказал, что, вероятнее всего, я уже где-то видел этих людей раньше, собственно, именно поэтому, каким-то образом ребята отразились в моих снах. Разумеется, каждый раз, мне становится до одурения тяжело на душе, когда я вспоминаю, что больше никогда не смогу увидеть этих чистых голубых глаз Кейси, почувствовать его объятия; услышать громкий смех Вик и упреки Аны в сторону брата; своровать вместе с Лилу цветы с клумбы соседки, и в очередной раз врезаться на машине в какое-нибудь ограждение с Питом на его машине. Знаете, как будто внутри все на короткое время замирает, ты перестаёшь дышать, сердце начинается биться быстрее. Похожее состояние у меня было, когда я только делал первые шаги к Кейси. Только тогда я испытывал страх вместе с эйфорией, а теперь испытываю страх и отчаяние, тревогу и грусть. Вдруг наши дороги больше никогда не пересекутся? Неужели мне придётся забыть это все? Все чувства, все переживания, все эмоции. Так не должно быть...

Знаете, что ещё странно? Наши дружеские браслеты. Те самые, что на Рождество нам всем подарила Вик. Я ведь носил его, не снимая. Как и все остальные. Это был наш символ. Но когда я проснулся, естественно, я не заметил его. Не то, что не заметил, его просто не было на моей руке. Тогда я подумал, что, скорее всего, придумал и этот момент. Но пару дней назад Катарина принесла мне его. Принесла мне браслет, сказав, что это мой талисман, который я ношу уже очень давно. Что она заметила его на моей руке ещё в первый день нашего знакомства. Может, не все потеряно? Может, что-то из моего сна действительно правда? А браслет — зацепка? Знак?

— Тони, я поняла, что с тобой происходит! — буквально влетела в палату Катарина. Она поставила стул рядом с койкой, наклонилась ко мне, чтобы оставить лёгкий поцелуй на лбу и села, тяжело дыша. Видимо бежала, ведь время посещений скоро закончится. — Привет.

— Привет, — сказал я, принимая более удобное положение на кровати. — Что же со мной происходит?

— Я постараюсь объяснить все максимально понятно, — девушка доставала из сумки листы бумаги, а также ручку, снимая колпачок зубами. — Не знаю, насколько моя версия правдоподобна, может, я все вообще не так поняла, но вот врачи как-то медлят с разъяснениями, так что приходится изучать кучу информации, читать книги и статьи. Но что не сделаешь ради тебя, — она пожала плечами, начиная чертить линию на весь лист бумаги.

— Мне это льстит, спасибо, — я усмехнулся, наблюдая за неровными линиями, что выводила Катарина на бумаге.

— Значит так, смотри, — положив лист на кровать так, чтобы я мог видеть, девушка принялась объяснять, водя ручкой по нарисованной схеме. — Эта линия — твоя жизнь. Вот эта перпендикулярная линия разделяет ее на «до» и «после» комы. Про «после» мы пока вообще забудем, не обращай на эту часть внимание. Вот «до» мы ещё поделили на три секции, что ли... Не знаю, будут секциями. Три этапа твоей жизни, — она пустила смешок, смотря мне прямо в глаза.

Жаль, что я ничего не помню про нас. Как, наверное, больно осознавать, что твой партнёр ничего не помнит, что вашу совместную жизнь нужно буквально начинать с чистого листа. Катарина говорила, что я буквально стал ее спасением. Что в жизни у неё все настолько плохо было, что она хотела покончить с собой. Да, я сначала не поверил ей. Но потом в моей голове начали появляться новые моменты. Я начал медленно вспоминать все. Например, как девушка рассказывала мне, что похоронила младшего брата, за пару дней до нашего знакомства. Он отравился ядовитым газом, когда играл вместе с друзьями. Решил ради шутки вдохнуть содержимое газового баллончика. Дети бывают такими глупыми порой.

— Так вот, — девушка шмыгнула носом, вновь обращая своё внимание на лист. — Сколько лет тебе было, когда вы переехали в Винден?

— 17.

— Значит, первый этап — жизнь от рождения до 17 лет, скажем так, — Катарина записала это в первый кусочек отрезка. — Второй этап — жизнь от 17 до 18 лет. Ну, для тебя назовём его просто «Винден». И третий — от 18 до 25 лет, так как после этого уже начинается «после». А теперь, слушай внимательно, — расписав все по своим местам, девушка принялась водить ручкой по листку, все наглядно объясняя. — Я предполагаю, что первый этап жизни ты хорошо помнишь. Опять же, первый этап — это до 28 августа, до того, как тебя сбила машина, и до того, как ты оказался в коме, а значит и переехал в Винден. Допустим, ты помнишь, как в 15 лет подрался у школы вместе с парнями из старших классов, потому что девушку, которая тебе нравилась, обозвали шлюхой, несмотря на то, что она всего лишь накрасила губы красной помадой?

— Помню, — я утвердительно кивнул. — После этого случая, она перестала мне нравится. Марго ее имя, кажется.

— Отлично! А как в 7 лет вы с дедушкой решили своровать пару шоколадок на заправке, но потом...

— Потом на середине пути нас остановила патрульная машина, пришлось заплатить штраф, — закончил за девушкой я, а после увидел довольную улыбку на ее милом лице. Нет, она правда была симпатичная: светлая кожа, довольно заметные четкие скулы, пухлые губы, которые девушка красила в винный цвет, а ещё большие серо-голубые глаза.

Все равно у Кейси они были намного красивее. В них можно было увидеть целый океан, настолько они были голубые.

Черт, Кейси...

— Значит мои догадки оказались верными, — радостно заключила девушка. — Ты все прекрасно помнишь до переезда.

— А после него — нет?

— Тут начинается второй этап, — она глубоко вздохнула, видимо, сейчас будет довольно сложно объяснить. — Образно мы можем разбить его на два: то, что происходило на самом деле, и то, что ты помнишь. Так, Тони, что произошло в первый день в выпускном классе?

— Я не припомню чего-то криминального.

— Тебя спалили за курением травки в туалете вместе с парнем каким-то, — Катарина кивнула сама себе, ненадолго замолкая. — Именно это ты и не помнишь. А это было на самом деле. То есть до комы. Если говорить уж совсем грубо, то ты просто придумал весь второй этап жизни. Потому что, опять же, тебе было 24 года, когда произошла эта ситуация, а когда ты переехал в Винден, то есть впал в кому, ты будто бы заново начал проживать своё семнадцатилетие и восемнадцатилетие. В общем, ты забыл не 7 лет, как мы думали, а все 8, начиная с 28 августа. Понимаешь?

— Возможно.

— Но факт остаётся фактом, ибо я не знаю, с чего это ты решил, что живешь в Берлине, а не в Сан-Диего, — она расслабленно откинулась в спинку стула. — Возможно, в работе мозга были какие-то сбои?

— Мой мозг не компьютер, чтобы там были какие-то сбои.

— Ты не прав, Тони. Мозг — это как компьютер, но никто не знает, на сколько он может работать. На 5% или на 10%... Так что поверь, как и в любой машине, твой мозг может просто перестать нормально функционировать.

Зачем она подалась в модели, если могла проложить себе прекрасное будущее в чём-то более умном. Нет, моделью правда работать сложно, но ведь Катарина додумалась же до этого как-то. Сидела, читала книги, изучала информацию. Ради меня. Чтобы помочь мне, хотя могла просто слушать врачей. Но нет. Она упорно шла к своей цели. Будто начала работать детективом, расследуя серьезное преступление.

В дверь постучали. Зашла медсестра, чтобы проверить работу капельниц. Она всегда была немногословна, а когда рядом со мной находилась Катарина, девушка так вообще молча пришла — молча сделала работу — молча ушла. Это правда немного пугало. Не знаю, вдруг она мне там яд какой-нибудь вольет.

— У вас осталось 20 минут, — оповестила медсестра, выходя из палаты.

— А у тебя есть объяснения, почему я видел именно эти сны?

— Да, думаю, — девушка задумчиво чесала бровь, щурилась, смотря мне прямо в глаза. — Что ты обо мне помнишь?

— Ты до меня домогалась, — кинул я, обращая внимание на то, как меняется лицо Катарины в этот момент. Она нахмурилась, пытаясь сдержать улыбку. — Что? Я серьезно. Ты была моей классной руководительницей и учителем английского. А потом вдруг такая: «Ой, экзамены! Тони ты тупой, пошли ко мне заниматься», — я сделал голос более высоким, передразнивая девушку, на что она звонко рассмеялась. — Мы пришли, а ты набросилось на меня. После этого я старался максимально избегать любого контакта с тобой, что, кстати, неплохо получалось.

— Я знаю, почему ты так произошло, — она все ещё улыбалась, щёлкая при этом пальцами. — Как то раз я пришла к тебе после рабочего дня и начала жаловаться на учительницу английского моей крестницы. Якобы она в начале учебного года уже всем оценки ставит, материал толком не объясняет, а ещё там что-то было связано с двумя парнями. По-моему, она их перед уроком застукала в школьном туалете. Не знаю, чем ни там бедные занимались, но миссис Кэмпбелл пришла вся злая, начала говорить, что геи это мерзко, вообще все в таком духе.

— Черт, прям все тоже самое у меня было! — я радостно ударил ладонью о ладонь. Наконец-то все карты станут раскрытыми, и вопросов станет меньше. — Ты просто настолько сильно бесила Лилу, что как-то раз она собирались двинуть тебе по голове лопатой и закопать на заднем дворе школы.

— Кто эта серьезная женщина?

— Одна из моих воображаемых друзей, — я пожал плечами. — Может у меня шизофрения?

— Да конечно, — она закатила глаза. — А насчёт моего домогательства... Скорее всего, я тоже что-то такое говорила, потому что иногда у меня сдавали нервы и я просто приходила к тебе рыдать, — Катарина грустно вздохнула, а мне стало так не по себе. Я видел, как она обнимает сама себя, быстро хлопает глазами. Неужели сейчас заплачет?

— Нет-нет, иди сюда, — я аккуратно сел, чтобы капельница так и оставалась правильно воткнутой в мою руку, протягивая свободную руку девушке. Она сразу же прижалась ко мне, обнимая за талию, пока я вдыхал еле уловимый аромат ее шампуня. Он казался мне знакомым.

— Ты не представляешь, как нам всем было тяжело без тебя, — тихо протянула она.

— Самое главное, что все это позади.

— Ты прав, как всегда, — она села ровно, вытирая скатывающуюся по щеке слезу. — Ладно, пойду, наверное. Завтра обязательно забегу. Вдруг ночью придёт озарение.

— Ты спишь хотя бы?

— Да, но мало.

Она встала со стула, складывая листы бумаги и ручку в сумку. Подойдя ко мне, ещё раз обняла, поцеловав в лоб, как всегда. А потом, попрощавшись, вышла из палаты, оставляя меня в одиночестве.

Что ж, версии с провалами в памяти и тем, что я снова переживаю своё восемнадцатилетие казались мне весьма сомнительным сюжетом для фильма. Но ведь от части так и есть. Я правда помню своё детство, но переезд — впадение в кому стали довольно странной перпендикулярной чертой в линии моей жизни.