Темный Дворецкий
Давитесь Себастьиэлем, лисята, ибо ваша Ева просто течет по этому пейрингу!!!
•••
Его душа была парадоксальным совершенством: таким, какому нет места в мире людей. Слишком светлая, слишком сильная, слишком ранимая и хрупкая - ее рождение само по себе являлось чудом. И крик ее - оглушающий, звонкий до дрожи, - призвал меня в тот темный час.
Как ангелы-хранители проглядели и не защитили эту душу - не знаю, но их безалаберность казалась кощунством. Я не мог уйти, не в моей природе отказываться от столь изысканного деликатеса. А, смерив прищуренным взглядом худенькое вместилище невероятной души, понял, что получил джекпот: выполнение глупых приказов мальчишки обещало стать несложной задачей.
Осознание того, насколько я ошибся, пришло довольно скоро, буквально через пару недель бесконечных препирательств, уроков и наказаний - к счастью, обоюдных.
Душа часто находила отражение в характере и теле человека, но никогда еще мне не встречалось настолько глубокого и полного вплетения ее силы и чистоты в смертную оболочку. Я так привык оценивать людей изнутри, не обращая внимания на внешность и личность, что не ожидал расхождения давным-давно знакомой схемы.
Сиэль был почти абсолютным отражением своей души. Его характер - отвратительный, на мой взгляд, - оказался ничем иным, как защитными шипами, словно у его любимых белых роз. Я увидел это не сразу, поддавшись наносному, но когда понял, не смог больше воспринимать всерьез его болезненные вспышки гнева, высокомерия и пренебрежения. Чересчур четко за ними угадывалось отчаяние, страх и недоверие одинокого ребенка.
Поначалу за метаморфозами этой души было любопытно наблюдать. Это, в общем-то, в демонической природе, ведь век смертных короток, но они зачастую и за него натворить успевают больше нашего. А здесь еще и такой экзотический случай - слияние души и оболочки. Я наблюдал, собирал информацию, анализировал, но так и не смог понять глубинных мотивов поведения этого создания. К слову, ничуть не менее непоседливого и непосредственного, чем его кузина, но в сотню раз лучше скрывающего сей факт, порочащий образ достойного дворянина.
Думаю, мое излишнее любопытство и желание продлить изучение привели к тому, что я начал испытывать к мальчишке нетипичные и непривычные для демонов чувства.
Когда-то Агни сказал мне, что хороший слуга должен искренне заботиться о своем господине и любить его. Тогда это высказывание привело к тому, что я начал изображать из себя более внимательного дворецкого, и Сиэль долго ворчал на меня за унизительный способ кормления и насильственное удержание его в доме на период болезни.
Тогда это было всего лишь игрой. Одной из многих моих масок, пусть и несколько необычной: никогда раньше не доводилось ухаживать за детьми.
Однако через некоторое время я поймал себя на том, что рука тянется ко лбу мальчишки, чтобы проверить температуру, совершенно бездумно, что виновников его случайных травм во время выполнения заданий Королевы хочется убить с особой жестокостью и наслаждением, и что пожелание спокойных снов давно звучит искренне.
Но, поняв, что заигрался, я не умерил пыл, поскольку уже не видел ничего дурного в этом, маниакальном подчас, любовании. Впервые мне по-настоящему хотелось о ком-то заботиться, хотелось оберегать и защищать даже от самого себя, если придется.
Конечно, поначалу это пугало: не в привычках демонов привязываться. Но иррационально теплое, расцветающее от одного взгляда на Сиэля чувство вынудило пересмотреть мои моральные принципы. Оно жило, дышало и требовало всяческого выражения. И я признал его.
Но, несмотря на поразившее меня безумие, понимание его обреченности не покидало меня. Я знал - видел, - что Сиэль истово ненавидит все, так или иначе связанное с подлунным миром, пусть и скрывает это не хуже, чем сокровенный свет своей души. А кто, как не демон, связан с подлунным миром крепчайшими узами?
Доставало и того, что Сиэль пытался, и не безуспешно, верить мне.
Порой я поражался себе: насколько сильным светом должен пламенеть сгусток теплоты во мне, жестоком и безразличном ко всему, кроме голода, демоне, чтобы почти с благоговением принимать крохи признательности смертного мальчишки? Я не знал, как назвать это - падением или спасением, но понимал, что обратного хода давно нет.
Удивительно, я готов был сделать для него что угодно, все, что попросит-прикажет, даже невысказанное, потаённое, а он только хмурился и угрюмо шептал: «Принеси чаю». Чаю, подумать только! Нет, чтобы свободы просил, глупый. Я запечатлел бы ее на белоснежном пергаменте, скрепил бы кровавой клятвой, преподнес бы на серебряном подносе и отдал бы прямо в руки, не раздумывая. А он, упрямый и своевольный, гордый и обреченный - маленький принц проклятого королевства, - нес свою ношу, не мысля, что кто-то захочет ее разделить.
Я ведь пытался намекнуть почти прямо, исчезнув тогда, во Франции. Правда, наблюдая, как беспомощно ютится моя душа среди грязных ящиков, не утерпел - показался, неузнанный, проследил, чтобы добрался до дома спокойно.
Думал до края довести, может тогда поймет, что отменить все можно, что непреложных контрактов не бывает, но просчитался - его ранить умудрились, не доглядел. Конечно, я почти сразу кровь остановил и рану осторожно, чтобы Сиэль не заметил, лечить начал - повязка больше для отвода глаз была. Но именно тогда, увидев его в луже крови на плитах, понял, что у этой партии будет иной исход.
Я неспроста выбрал в качестве завершающих декораций особый остров: по-своему волшебный, могущий помочь в моей задумке лучше прочих мест.
Сиэль - нелепица! - даже не боялся, покорно откинул голову, бесстрашно смотрел в глаза. Дурашка маленькая. И душа его таким светом сияла - нестерпимым, ослепляющим. Жертвенным. Если бы до этого не передумал, то в тот момент дрогнул бы обязательно: ни одному демону не должна была достаться такая душа. Просто потому, что не могла никому принадлежать, кроме себя самой.
Прикоснуться хотелось нестерпимо - хоть самую малость, кончиками пальцев напоследок, - и я не удержался: ласково провел по лицу, тронул тонкие веки, убрал раздражающую повязку, открыв отмеченную печатью радужку. Как никогда лишним мой знак показался, пусть и тлело где-то в глубине смутное тягучее удовольствие от чувства мнимой принадлежности.
С дыханием прохладным, зачарованным, склонился к его лицу, касание губ вышло почти невинным. Синие глаза расширились изумленно и, скованные навеянным сном, закрылись.
***
Восстановить поместье в третий раз было не сложнее, чем в предыдущие. Правда, помимо этого еще кое-что устроить пришлось: подлатать память прислуге, нанести визит его невесте, некоторым особым знакомым, проследить издали, как Жнецы избавляются от следов пожара в Лондоне. Наконец, перенести Сиэля в знакомую до мелочей хозяйскую спальню, укутать в одеяло и, замерев, простоять так несколько часов, наблюдая, как трепещут во сне его ресницы. До самого рассвета смотреть, как мерно вздымается грудь и изредка хмурятся брови. Впитывать в память каждую черточку, понимая, что вот так близко - в последний раз.
Когда Сиэль заворочался, просыпаясь, я неслышно растворился в полутьме комнаты. Возвращаться домой, вниз, пока не собирался - вместо этого две декады провел в хаотичных странствиях и бессмысленных, не слишком качественных контрактах. Они вновь стали привычными - одно, максимум два несложных, недолгих, неинтересных желания и приз в моих руках. Другое дело, что приз подстать заданиям.
Я дал зарок, что не вернусь в Британию в ближайшие полвека, но меньше месяца спустя материализовался на окраине земель, прилегающих к поместью Фантомхайвов, малодушно разрешив себе «только проверить».
Увиденное мне совершенно не понравилось. Я ожидал найти Сиэля успокоившимся, довольным жизнью юношей, возможно, чуть более вредным, чем стоило бы, но реальность жестоко посмеялась над моими чаяниями. Нездоровая бледность саваном обернула его тело, запавшие глаза взирали на мир с невыразимой усталостью и затаенной тоской, а дом, заросший тишиной и промозглой сыростью, напоминал склеп, и даже восторженные усилия неразлучной троицы не исправляли положения.
Сиэль действительно вел обыденную жизнь дворянина, не занимался расследованиями, с головой уйдя в заботы о компании, часто общался с Элизабет, намереваясь, кажется, ускорить венчание. И в то же время было очевидно: он ни на гран не чувствовал себя счастливым.
Рассчитывая убедиться в правильности сделанного выбора, я обнаружил доказательства собственной ошибки. Только на сей раз понятия не имел, как ее исправить: память, не стертая, но размытая, не поддавалась восстановлению.
Вместо меня Сиэль помнил смутную тень, помогшую добиться желаемой мести и исчезнувшую в неясном тумане забвения. А предположение, будто тех крох доверия, что испытывал он ко мне, хватит для возвращения памяти, казалось смехотворным.
Все, что оставалось, и все, что я мог себе позволить - оберегать Сиэля, хранить его покой и заботиться о нем так, чтобы он был счастлив.
Однако, понаблюдав за ним короткое время, я так и не смог понять, чего именно ему теперь не хватает для обретения этой человеческой эмоции, что делало попытки переменить ситуацию к лучшему заведомо провальными.
***
Просыпался я тяжело, словно выныривал из липкого алого болота. Глаза были сухими, будто песком засыпанными, а голова свинцовой, не иначе. Дворецкий немного запаздывал, и это отчего-то казалось странным. Наконец я услышал тихий стук, и в спальню вошел Танака. Вслед за приветствием последовал незыблемый ритуал утреннего чаепития и одевания - ничего нового, но головная боль накладывала на реальность легкий флер раздражения, и все вокруг вызывало ощущение некой чуждости.
Танака уже собирался покинуть комнату, когда я по наитию, сам не понимая, зачем, метнул в его сторону дротик для дартса - острое лезвие оцарапало лакированную поверхность двери и легко упало на пол. Танака замер на мгновение, затем подобрал его молча и, почтительно кивнув, ушел, оставив меня непонимающе глядеть ему вслед. Почему-то мне казалось, что дротик должны были поймать.
Эта мысль виделась чужеродной, нелогичной, ведь дворецкий стоял спиной и метнул я неслышно - он просто не мог этого сделать. И в то же время на границе сознания маячило твердое убеждение: дротик уже ловили.
На завтрак подавали тосты с джемом и сливовый пудинг. И вновь странное чувство неправильности происходящего: пудинг недостаточно вкусный, тосты не идеальны, а чай откровенно плох. Все не так.
Головная боль не проходила, и заваренные Танакой травы не помогали. А к вечеру приехала Элизабет. Она сообщила о ситуации в столице - известие о смерти Королевы я выслушал с непроницаемым лицом, не в силах понять, отчего в глубине души ощущаю неподдельное облегчение.
В стране объявили траур, а я, вместо того, чтобы отдать дань уважения Виктории, размышлял, как половчее откреститься от должности Цепного Пса. И снова не понимал причин столь бурной и непреклонной неприязни к сделанной «карьере». В сознании просто набатом билось: «Не смей в это влезать».
После того, как Элизабет покончила с государственными темами, наступил черед тем светских. Я полчаса честно пытался вникнуть в перипетии модных веяний сезона, и каждую секунду этой пытки казалось, будто сейчас кто-то войдет и парой искусных фраз убедит Элизабет не навещать меня минимум месяц. Мысленно фыркнув, одернул сам себя: ну кому бы в голову пришло спасать меня от собственной невесты?
В конце концов, к ночи я заставил себя поверить в то, что природа всех сегодняшних странностей заключалась в головной боли.
Постепенно жизнь вошла в прежнюю колею - во всяком случае, в душе воцарилось относительное спокойствие после того, как я окончательно отомстил давним обидчикам своей семьи. Поразительно, но самого процесса мести я почти не помнил - кажется, услуги наемного убийцы оказались как нельзя кстати, - зато со всей четкостью помнил, что он задачу выполнил, и месть-таки свершилась. После сделка считалась завершенной, и больше человека этого я не видел. Впрочем, и без того лицо его помнил очень смутно.
Единственное, что терзало меня - это сны. Неясные, полупрозрачные образы застилали разум на протяжении всей ночи, не давая отдыха, держа в странном цепенеющем ожидании чего-то. Нет, не те образы, неприличествующие юноше в моем возрасте, несмотря на обратные заверения некоторых именитых врачевателей человеческой души.
Я постоянно кого-то звал - не произнося имени, но всем своим существом желая быть услышанным. Мне снилась жизнь: как будто моя, но с едва уловимыми отличиями, слишком размытыми для сколько-нибудь серьезных выводов, но достаточными для непрекращающегося ощущения карикатурности окружающего мира.
Нередко сны вырывались в явь - я замечал краем глаза непроницаемо-черную тень, сопровождающую меня повсюду. И присутствие ее не доставляло ни капли беспокойства, напротив, дарило исключительное по своей силе чувство безопасности.
Сочетание снов, галлюцинаций, общей тревожности и регулярных мигреней значительно усугубило мое здоровье, и без того не отличающееся крепостью. Я и сам осознавал это, но выхода из тупиковой ситуации не находил - снотворные и успокаивающие настои не помогали совершенно, а галлюцинации с каждым разом становились все более детализированными.
Однако месяц спустя после первого приступа головной боли произошло событие, изрядно пошатнувшее мою неуклонно возраставшую убежденность в собственном сумасшествии.
Не всех в преступном мире Британии устроил мой тихий и практически незаметный уход от власти. И особо рьяные почитатели нанесли визит с целью то ли объяснить всю недальновидность моего поступка, то ли самоутвердиться за счет убийства чересчур живого бывшего Главы. В любом случае, они исхитрились застать меня врасплох - поблизости не оказалось никого из прислуги. И когда я уже начал смиряться с мыслью о скорой кончине, гости все, как один, чрезвычайно аккуратно и почти синхронно упали замертво. При этом шума выстрелов не было, и ни ран от пуль, ни, на худой конец, игл с тропическим ядом на телах не обнаружилось. А как еще можно убить одновременно несколько людей, не притронувшись к ним, я не знал.
Именно с той поры я обратил внимание на странности, выходившие за рамки даже моей искаженной галлюцинациями реальности.
Меня словно хранили, оберегали от всевозможных опасностей, включая подчас весьма эфемерные. Доходило до смешного: однажды, намереваясь отправиться на проверку одной из отдаленных фабрик, я не смог найти дорожный костюм - все подходящие сверхъестественным образом оказались постираны, причем Мейлин клялась, что не трогала и половины. После случайно узнал, что в тех местах разразилась страшная гроза, а многочасовой ливень основательно размыл дороги, сведя на нет гипотетические шансы добраться до фабрики без проишествий.
Теневые гости тоже больше не появлялись, хотя по косвенным, еще не отмершим ниточкам-связям мне доложили, что охочие поквитаться не перевелись, и сделали комплимент прекрасной защите поместья. Стоит ли говорить, что слуги на сей раз к защите отношения не имели?
Довольно часто бывало так, что отменялись назначенные ранее встречи: мне звонили и рассыпались в извинениях, что по некоторым причинам не могут сотрудничать с компанией «Фантом». Происходило такое, как правило, буквально за несколько часов до подписания договора. Не без труда, но я смог выяснить, что большая часть предполагаемых партнеров оказалась не чиста на руку.
Иной раз я размышлял о личности своего незримого благодетеля, в чьем факте существования убедился очень быстро. Будь я верующим, думал бы об ангеле-хранителе, хоть финт с костюмами едва ли входил в ангельскую юрисдикцию. Однако верующим я не был, скорее, наоборот, несмотря на то, что подсознательно чувствовал: мысль об ангеле не являлась совсем уж фантастической.
Сны не прекращались и давали все предпосылки думать о наличии связи между ними и этим хранителем. Но личность его по-прежнему оставалась скрытой. Что с того, что, если верить снам, последние годы моей жизни прошли немного не так, как я считал? Не все ли равно, насколько вкусным был чай в прошлом, если я не помнил того, кто приносил его, но был уверен, что точно не Танака?
Размеренная, продуманная до мелочей, наделенная всеми мыслимыми материальными благами жизнь. Я пытался ценить и наслаждаться ею, но все чаще чувствовал, что принуждаю себя смиряться и терпеть.
Думал, что не хватает человеческого участия и любви - решил сблизиться с Элизабет в попытках найти в ней близкого друга и любимую невесту. Первое не вышло по причине колоссальной разницы в ментальном возрасте, а второе... Я обнаружил, что не испытываю к ней и доли тех эмоций, какие следовало испытывать к невесте. Да что там, к любой красивой девушке.
Самое странное, что даже это не показалось мне неправильным, напротив, пришло необъяснимое удовлетворение, почти радость и отчего-то - стыд. Словно, представив Элизабет в этом качестве, невольно обидел что-то очень теплое и светлое в самом себе. Позже понял.
Чувствовать, что влюблен в кого-то, но не помнить в кого - чертовски неординарный опыт.
Ночами напролет одними губами я повторял бездумно чье-то имя - не помня и не слыша себя, лишь окончание его осознать сумел: мягкое «тьян» на выдохе. Имя это представлялось тимьянным, пряно-острым, почему-то по-осеннему прохладным и по-летнему солнечным. Я завел привычку смаковать его на языке, словно пытаясь почувствовать вкус и угадать, как оно звучит целиком - это успокаивало куда лучше подозрительных настоев Танаки.
Память вернулась неожиданно.
Вся разом, будто кто-то рывком сорвал туманную вуаль, умалявшую красочность картин. Я беззвучно перебирал варианты таинственного имени, и как-то само собой вырвалось: «Себастьян».
Осознав, что произошло, и вспомнив, наконец, свою настоящую жизнь, растерялся.
Добровольный отказ демона от контракта? Немыслимое безумие.
Мотивов этого поступка я откровенно не понимал. Не пожалел же он меня, верно? Ведь я готов был. Почти счастлив, что никогда больше один не буду, пусть и в посмертии.
И тем невероятнее казалось предположение, так мягко переходящее в уверенность, что Себастьян после расторжения контракта никуда не ушел - целенаправленная деятельность «хранителя» лучше прочего подчеркивала это.
Зачем остался? Не в самом же деле хранить вздумал? Не в его это духе, слишком чуждо. И - до ощущения легкой щекотки под ребрами - желанно? Только мысль трепетала хмурая, что неспроста я память потерял и что демон просто возвращения ее дожидается, чтобы награду получить. Непонятно, правда, отчего на глаза не показывается, логично же, что память так куда скорее бы вернулась.
Однако раскрывать свое инкогнито Себастьян не торопился, невольно даря надежду, что я ошибся в своих предположениях. Потому что взгляд, теплый и неотрывно следующий за мной, не пропадал. Еще ближе я его почувствовал, еще ярче - он сам по себе будто совершенной гарантией безопасности являлся. Даже от выдуманных душевных напастей.
Не знал я, как моего «хранителя» на разговор вызвать - опасался всего сразу: и что долг потребует, и что откажется от него. Что разочаруется - и последняя гранитная глыба, охраняющая самое сокровенное в моей душе, рассыплется в прах. И это хуже смерти будет, хуже забвения.
Поэтому выбрал типичный и наиболее легкий вариант - проверить, насколько трепетно оберегают меня и до каких пор простирается эта защита. Целое представление разыграть пришлось: с утра навесил на лицо печальную маску, отказывался есть да в бумаги деловые закопался, не забывая горестно вздыхать и с тоской поглядывать в окно. И буквально кожей ощутил, как нервничать Себастьян начал. А уж когда я под вечер на балкон вышел и задумчиво-внимательно на землю смотреть стал, взгляд демонский спину и вовсе до мурашек опалил. Я от того еще больше воодушевился и вниз решил спрыгнуть не абы как, а красивой ласточкой.
Да только мне и шага сделать не дали - поперек живота схватили бесцеремонно и миг спустя уже в спальне в кресло перед камином толкнули.
Я от этой запредельной скорости еще до конца отойти не успел, но то, что от меня удрать пытаются, разобрал быстро - стоило только фигуре Себастьяна начать темнотой окутываться, вперед руку выбросил и вцепился в полу так и не снятого черного сюртука.
- Стой!.. - он застыл, словно и вправду из моей хватки вырваться не мог. - Почему помогаешь мне? - я торопился и проглотил половину слов, но меня поняли. А когда было иначе?
- Простите, мне не следовало показываться, - хрипло произнес он, устало опуская на меня взгляд. И столько невысказанного сожаления плескалось в нем, что я сам не понял, как на ногах оказался:
- Ты...
Себастьян, словно предчувствуя мои слова, отшатнулся и, измученно проведя ладонью по лицу, прошептал:
- Я не должен был возвращаться.
Значит, все-таки уходил.
- Говорить со мной, оберегать меня, хранить меня, быть со мной все это время... тоже не должен был? - на грани слышимости ответил я, боясь спугнуть видение.
- Я... не смог удержаться.
От этих слов в душе что-то забилось восторженной птицей.
- Себастьян.
Он окаменел и выдохнул потрясенно:
- Вы помните мое имя?
- Я помню все, - и, не дав ответить, я спросил обиженно: - Почему ты отпустил меня? Разочаровался в моей душе?
Неподдельное изумление отразилось в его глазах, почти сразу омывшись терпкой нежностью:
- Она никогда не перестанет меня восхищать. Я наблюдал за вами все это время, милорд. Скажите, чего вам не хватает? Я же открыл дверцу вашей золотой клетки, а вы теперь норовите запереться изнутри на щеколду? Столь неразумно с вашей стороны.
Я горько усмехнулся и покачал головой:
- О каких щеколдах может идти речь, если клетку ты разрушил до основания?
- Тем более. Чего вы теперь хотите? Угодить в новую? - гневные нотки так явно чувствовались в его голосе, что я закусил губу и делано равнодушно поинтересовался:
- Ты что же, сделаешь все, что попрошу?
- Вы до сих пор сомневаетесь? - помедлив мгновение, глухо отозвался он.
Моя невидимая птица расправила крылья у самого края бездны - я несмело протянул руку и медленно приложил ее к груди Себастьяна, туда, где, вопреки всем сказкам о демонах, как заполошное, билось сердце.
- Тогда я хочу получить ключ от твоей.
Пальцы осторожно накрыла чужая ладонь и легонько сжала.
Когда я решился поднять взгляд, Себастьян улыбался - ошеломленно, неверяще и освобожденно.
- Он так давно ваш, что даже немного страшно.
Я выдохнул, только сейчас поняв, что задерживал дыхание, шагнул вперед и, прикрыв глаза, уткнулся лбом в его грудь.
- Значит, будем бояться вместе.
В бездне хватило синевы, чтобы прозвать ее небом.
•••
Думали все? А нет, тут еще много фанфиков, я не буду выкладывать их отдельно, выложу как одну главу, ибо эта прелесть просто не может остаться невыложенной.
•••
Осень в этом году редко обращается дождем. Золотые «сережки» берез с мягким перезвоном треплет восточный ветер. Листопад заканчивается так же внезапно, как начался: миг - и нагие деревья частоколом ограждают поместье. Только черепов для полноты картины не хватает.
Осень в этом году ранняя, нежданная и какая-то зимняя: в середине сентября на землю опускается первая пелена серебристого снега. Он мягкими хлопьями покрывает плечи, противно тает на губах и ресницах и тонкой струйкой стекает за воротник. От него хочется спрятаться в теплой золе камина или, на крайний случай, под ворохом пуховых одеял.
Осень в этом году чужая и неправильная. Я постоянно мерзну. Мне не дает покоя странное чувство, что лето не наступит оживить
Кажется, это произошло еще в августе, когда мир был раскрашен сотней изумрудных оттенков и умывался цветочной пыльцой. Я плохо помню. Я очнулся уже осенью.
Кажется, это был остров или что-то на него похожее. А на нем - руины, леса и туман. Тяжелый, он прятал все в вязкой и прочной паутине, и я знал: он не привык никого отпускать. И мне было совсем не страшно остаться.
Кажется, это я виноват в том, что выжил. Не желал, не планировал, не выискивал возможность - но выжил. Оказывается, разочаровать демона очень просто. Достаточно смириться с участью и улыбнуться своей смерти. А мне улыбнуться хотелось: у моей смерти было такое родное лицо.
«Ваша душа больше не представляет для меня интереса», - вот так назывался билет на свободу.
Проснулся я в своей спальне. За окном медленно кружились алые листья.
Никто ничего не заметил. Никто. Ничего. Его отсутствие восприняли как должное, словно он уехал в отпуск. Один бесконечно долгий отпуск. Наверное, это какая-то демоническая магия.
Моя жизнь на удивление безмятежна. Настолько, насколько ко мне вообще применимо это слово.
Элизабет наносит визиты раз в неделю: тормошит, делится очередными новостями из столицы, смеется и беспрестанно спрашивает, что со мной. Со мной ничего, о чем я не устаю повторять. Совсем-совсем ничего.
Все идет именно так, как должно. Мне бы быть счастливым: не каждому удается заключить контракт с демоном, заставить его выполнить свои условия и остаться после этого в живых.
Казалось бы, теперь все хорошо. Больше нет нужды бездумно вставать под пули, изображать невозмутимость, когда руки по локоть в чужой крови, криво ухмыляться, когда хочется плакать. Нет нужды ломать себя. Нет нужды танцевать со смертью. Отчего же я так жажду вновь почувствовать на спине ее обжигающе-ледяные руки? Непременно облаченные в белоснежные перчатки. Иначе я не согласен.
Иногда мне кажется, что я понимаю. Что все неправильно, неестественно, дико, почти крамольно. Что демон не может дышать, думать и чувствовать, как человек. Что демон - не самая лучшая причина для весны.
Иногда я начинаю ненавидеть его. За то, что не убил. За то, что пожалел - или побрезговал, что вернее. Возможно, это тягостное неожидание - особого вида пытка. Если так, то он оправдал свою сущность: более извращенного и жестокого наказания придумать не под силу. Убийство куда гуманнее.
А иногда мне все равно. В эти дни мне снятся странные, фантасмагоричные, абсолютно нереальные сны, от которых простыни сбиваются в ногах, а подушка мокрая. Они никогда не сбудутся. Я ни на что их не променяю. От них пахнет теплом.
Работа и привычные обязанности главы рода не приносят облегчения ни мыслям, ни телу. Идея отправиться в путешествие со временем перестает казаться бессмысленной. Но перед тем как протянуть миру свои озябшие ладони, необходимо закончить дела в Англии. Я не верю, что смогу однажды вернуться и продолжить оправдывать чужие ожидания. Уже сейчас начинает подташнивать от одной мысли.
Потому приходится совершить безумный поступок - разорвать помолвку с Элизабет. Ей ни к чему ждать того, кто сердцем и душой никогда не вернется. А тех жалких обугленных останков, что еще теплятся в груди, не хватит даже на поддержание видимости правильной жизни дворянина.
Уезжая, я не знаю, куда отправлюсь. Стоя на железнодорожной станции, смотрю на табло и, закрыв глаза, наугад тычу пальцем. Выпадает Эдинбург. Вижу в этом определенный знак и не нахожу причин ему не последовать.
Шотландия встречает пронизывающим ветром и укутанным в свинцовые тучи небом. По-хорошему, стоит переждать зиму в городе, но меня неуклонно тянет на север - в пустоши, полные озер, снега и вереска.
Меньше чем за неделю удается купить небольшой дом на берегу озера Лох-Ард. Он каменный, с огромным камином на первом этаже, крошечными окошками в спальне и просторным чердаком. Он пахнет сухими травами, смолой и ушедшим летом. Донелла - высокая скуластая женщина из местных - дважды в неделю прибирается в нем и готовит для меня.
Что удивляет в здешних жителях - они не докучают, не выспрашивают и не лезут в мои дела. Даже Донелла щурит серые глаза, но ни разу не интересуется, что забыл в их глуши английский лорд. Это неожиданно подкупает и заставляет почувствовать себя самым обычным человеком. Мне нравится.
День мой проходит однотипно. Нет учителей, уроков истории, чистописания, танцев и риторики, однако мне не скучно. Каждое утро я отправляюсь на прогулку. Поначалу далеко отходить от дома страшновато, но постепенно привыкаю и начинаю получать удовольствие от расстояний. На берегу озера с каждым днем становится холоднее, особенно когда усиливается ветер, и я радуюсь, что заранее позаботился о теплой одежде. Обычно я дохожу до своего излюбленного места - пологого участка, сплошь покрытого сиренево-пурпурным вересковым ковром. Там, почти у самой воды, врастает в землю широкий валун. На его прогретой слабыми лучами солнца шероховатой поверхности и коротаю большую часть дня.
Здесь удивительно легко дышится. Мерный шепот воды, мягкий, стелющийся по берегу туман и сумасшедший медовый запах цветов - все это настолько гармонично, хрупко и драгоценно, что говорить вслух я начинаю не сразу. Лишь когда серебро снега смешивается с вереском окончательно, решаюсь - тихо, еле слышно - рассказать миру обо всем. Почему-то кажется, что сейчас меня если не поймут, то хотя бы услышат.
Мне необходимо выговориться с самого начала. О семье, о контракте, о мести - и о нелепой, никому, кроме меня, не нужной, бессильной любви. О том, что, по странной прихоти судьбы, она досталась тому, кто никогда не сможет не только ответить, но даже оценить этот дар. И о том, что я не жалею. Что повторил бы все снова, ошибся бы так же, бесстрашно, глупо - и невыносимо правильно. Что, только почувствовав ее, понял, что живу. И пусть душа моя отравлена тьмой, но хранит в себе это маленькое бесценное солнце вопреки всему.
Говорю, что сожалею лишь о том, что не смог сдержать слово, пусть от меня толком ничего не зависело. И что желаю Себастьяну найти сотню самых вкусных душ и поглотить без задержек и человеческих страстей. Он заслужил, обжегшись со мной.
Мне все кажется, что он может вернуться. Что, стоит только вытравить из своей души те лишние, невкусные нотки - и он придет за мной. И я не трус, я бы согласился на это. Но не могу. Не по прихоти, не из упрямства, но потому, что все внутри восстает против уничтожения самого светлого, что есть во мне. Месть давно сгорела, не оставив после себя даже пепла, и теперь единственное, что поддерживает меня - это солнце. Горьковато-медовое, пахнущее льдом и вереском солнце.
Иногда я все же жду. Просто так, с надеждой на самое что ни на есть демоническое чудо, что он передумает. Что заберет душу или только убьет - неважно. Мне хватило бы и формального разговора о погоде, чтобы успокоиться и принять все окончательно.
Порой мне становится любопытно, что он видел во мне. И тогда приходят вопросы: странные, но логика их остра и непреложна. Разве не знал демон, что расцветает в моей душе? Что питает ее день ото дня? Во что превращается месть? Так почему же позволил этому случиться?
Я не успел их задать и едва ли теперь удастся. Поэтому они повисают в воздухе так же, как монологи: неспешно развеиваются по ветру, сплетаются в туманный плащ за плечами и замирают каплями росы на траве.
Я отдаю себе отчет в том, что возраст сказывается на призме моего восприятия, что реагирую слишком ярко, слишком сильно, с явной склонностью к преувеличениям. Мои шестнадцать - такой нежный период - легко, казалось бы, извиняют пафосные слова о любви. И я понимаю, почти знаю, что спустя десять лет переживания покажутся совершенно несостоятельными.
Проблема в том, что не менее отчетливо я вижу и то, что до конца они не истлеют никогда. Потому что, позволив кому-то однажды стать осью твоей планеты, слепо доверившись полностью, чрезвычайно трудно об этом забыть. Во мне достаточно здравого смысла, чтобы допустить возможность будущего брака, долгой жизни, детей и внуков, и глубинного знания, что эта часть жизни не окажется напрасной и принесет удовлетворение. Но в то же время столь же ясно чадит в подсознании мысль: чувствовать себя так, как несколько месяцев назад, я уже не буду. Не стану цельным и по-настоящему живым. На свете действительно существуют вещи, вернуть которые, потеряв единожды, невозможно.
Исповедь у озера оказывает благотворное влияние на мою психику и тлетворное - на здоровье. Противная простуда не отпускает меня из своих цепких лап целую декаду в начале декабря, отчего прогулки естественным образом прерываются. Я коротаю время за чтением и разбором накопившихся документов. Необходимые бумаги от моего поверенного в Лондоне каждую неделю доставляются на местную почту - все условия, чтобы продолжить управление компанией без особенных неудобств. Я не могу позволить себе бросить семейное дело, причем не только по идейным соображениям, но и по вполне тривиальным: на жизнь в глуши тоже нужны средства, и куда приятнее знать, что они имеются в достаточном количестве.
Рождество подкрадывается незаметно и проходит на удивление тихо - не чета пышным, пусть и вынужденным, празднествам в поместье. Донелла угощает глинтвейном и, к моему изумлению, дарит толстые шерстяные носки. Полночно-синие. Я настолько поражен, что не сразу понимаю, как правильно реагировать, и неожиданно для самого себя расплываюсь в широкой благодарной улыбке. И принимаю приглашение на семейный праздничный ужин.
Как ни странно, но никакой неловкости не возникает. Родные Донеллы - грузный муж с немного страшной, но добродушной улыбкой и трое детей, старшему из которых не больше десяти, - принимают меня до того приветливо, что в первое мгновение теряюсь. От всего: от разноцветной, явно вышитой вручную скатерти, от огромной волчьей шкуры у камина - жесткой и странно пахнущей, от обилия непривычно-простой еды и от разлитого в небольшой комнате света - уютного, важного и родного. Перед глазами невольно всплывают картинки из прошлого - уже своего собственного - с похожими запахами, звуками и теплом. Не знаю, почему, но меня словно принимают за еще одного непутевого сына: сажают за стол, вручают чашку чего-то травяного, сладкого с терпким послевкусием и называют по имени.
Целый вечер я прикасаюсь кончиками пальцев к чужому счастью и воровато греюсь у чужого очага. Отогреваюсь.
Зима в Шотландии очень... классическая. Здесь холоднее, чем в Англии, и, по сравнению с ней же, часто идет снег. Хотя деревенские и уверяют меня, что у них давненько не было такой снежной и морозной зимы. Как бы то ни было, а снег есть: хрустящий под ногами, собирающийся в сугробы, заметающий плотным покрывалом пустоши. Лох-Ард, правда, морозы не затрагивают, не по зубам им такая толща темной воды. Пару раз напрашиваюсь на рыбалку - из чистого любопытства, конечно, - и с огромным удовольствием слушаю у костра местные байки, осторожно отрывая руками кусочки жареной рыбы. Какой конкретно, не уточняю, хватает и знания: вкусная.
Именно после того рождественского ужина начинаю понимать, насколько мне повезло с новым местом жительства. Нет ни агрессии, ни болезненного интереса, ни жалости. Хотя пару раз я все-таки ловлю на себе сочувственные взгляды. Не знаю уж, почему - вроде бы с виду моему положению впору позавидовать.
Иногда выбираюсь в ближайший город - обычно на выходных - и несколько часов брожу по рынку, слушая и слыша жизнь. В Лондоне она кипит, а здесь - неспешно греется. И я вместе с ней.
Еще реже, чем город, посещаю воскресные службы. Слегка нелогично с моей стороны, но неожиданно успокаивает. Я по-прежнему не верю ни в церковь, ни в бога, но сама атмосфера небольшой часовенки на отшибе деревни неясным образом наполняет душу покоем. И когда ухожу, ни разу не перекрестившись, на меня не косятся. Возможно, это одна из причин, почему я туда возвращаюсь.
Все летит в бездну в первых числах мая. Мерзлый комок в груди согревается и убаюкивается, покрываясь тонкой сеточкой трещин. Из них вырывается свет - теплый и долгожданный. Я, наконец, полностью осознаю и принимаю ту часть себя, что так безусловно любит демона. И всегда будет. Этот огонь больше не пылает, не обжигает, не взвивается до небес - он тихо тлеет, и в этом его главная, непоколебимая сила.
Стоит мне признать свои чувства, как приходит боль. Не метафорическая, не душевная, а вполне реальная. Она появляется исподволь, наплывами, впивается в нервы, словно оголенные сейчас, пробирается под кожу, ломает кости и сушит кровь. От криков не становится легче, хотя я чувствую, что определенную роль они сыграли: меня перекладывают на кровать и, беспокойно шепча что-то, обтирают прохладной водой. Я почти не ощущаю этого - любые невинные прикосновения разъедают кожу кислотой. Каждый вдох дается через силу, и мне все время кажется, что следующий не наступит.
Я не понимаю, что происходит, воспаленное сознание только хрипит и стонет: «За что?».
Я не знаю, сколько это продолжается: кошмар сливается в единое черное небо, смешивая день и ночь гротескными красками.
Я забываю, кто я, почти растворяюсь в этой невыносимой боли, когда вдруг чувствую чье-то касание: оно как мысль - стремительное, оберегающее, дарящее мимолетный покой. «Пожалуйста, ты сможешь».
И я осознаю: смогу. Что бы это ни было, выдержу. Боль стихает, будто кто-то тоненькой струйкой перетягивает ее на себя. Я бездумно тянусь следом и на мгновение краем сознания дотрагиваюсь до нечеловеческого океана абсолютной, уничтожающей боли. Мои крохи по сравнению с ней кажутся не страшнее укола булавкой. Ужас терзает душу, но забвение тотчас опускает перед глазами мягкий полог, на миг превращаясь в алые брызги радужек.
На лицо льется сладко пахнущая вода. Глубоко вдыхаю удивительно свежий воздух и чувствую ставший привычным запах миро и ладана. Медленно открываю глаза.
Донелла долго объясняет, почему, увидев, что я лежу ничком на полу и не прихожу в сознание, распорядилась перенести меня именно в часовню. И еще дольше - зачем мне, по ее мнению, понадобилась помощь непременно слуги божьего.
А я слушаю и понимаю, что она не ошиблась: не знаю уж, откуда пришел неведомый приступ боли, продлившийся без малого трое суток, но в освященных стенах мне стало легче. Произошедшее настолько невероятно, что я опасаюсь выйти за порог: кажется, боль вернется. Но, в конце концов, делаю шаг и облегченно выдыхаю. Душу омывает странной бескрылой свободой, словно я вдруг разом исповедался и причастился.
Приступ больше не повторяется, только иногда на грани сна мелькает тревожное предчувствие чего-то запретного и близкого одновременно. Неясный резонирующий звон внутри, словно чей-то беззвучный шепот, мягко подтачивает разум, но он слишком слаб, чтобы по-настоящему беспокоиться. Я предпочитаю думать, что это запоздалый отголосок боли.
Мои прогулки вновь начинают удлиняться: природа вокруг сбрасывает серебряные оковы снега, дни становятся долгими, туманными, наполненными редким солнцем и птичьим клекотом. Вода в озере светлеет, а в пустошах расцветают эрики, вишневыми и пепельно-белыми цветами возвращая им оживающую красоту.
Я приучаюсь гулять на рассвете, хотя перспектива промочить ноги в росе не слишком привлекательна. Возможно, мне просто нравится, насилу вытолкав себя из теплой постели, приходить на берег и, привычно забравшись на камень, не спеша просыпаться вместе с миром. И лишь к полудню, дождавшись, когда высохнет роса, возвращаться домой.
В один из таких дней я оказываюсь на месте позже обычного: ночью случился очередной намек на кошмар. Отточенными движениями расстелив плед, скидываю ботинки и устраиваюсь на камне, удобно подогнув под себя ноги. Потом медленно вдыхаю влажный воздух и закрываю глаза. От озера веет тиной, от пустоши за спиной - сладостью меда, от земли - прелыми травами и почему-то железом.
Звон, неотрывно преследующий меня, в прозрачной утренней тишине кажется пронзительнее и громче. Я сижу, не двигаясь, и пытаюсь абстрагироваться от него, но спустя несколько напряженных минут, когда, наконец, чудится, что все получилось, он снова усиливается, превращаясь в навязчиво звучащую ноту соль. И хотелось бы не обращать внимания, да уже не выходит.
Самое странное: это будто и не звук вовсе. Скорее знак, зов или, если учесть настойчивость, почти мольба. И когда он становится совершенно невыносимым, я безотчетно выдыхаю: «Себастьян».
Нота мгновенно обрывается - могу поклясться, что слышу негромкий хлопок. Лицо остужается порывом ветра с горьковатым ароматом полыни. Откуда здесь взяться полыни?
Прежде чем я открываю глаза, тишину прорезает тихий голос:
- Здравствуйте, милорд.
Я чуть не выдаю себя: ощутимо вздрагиваю, но веки все еще сомкнуты, а губы сами привычно изгибаются в усмешке.
- Все-таки передумал?
Хорошо, если так. Я по-прежнему не боюсь смерти.
- Нет, милорд, ваша душа мне не принадлежит, - спокойно и чуть устало. Слишком спокойно. Подозрительно устало.
Помедлив, распахиваю глаза и впиваюсь взглядом в возникшую прямо передо мной фигуру. Его вид совсем неподобающий для благородного джентльмена: длинная белоснежная рубашка навыпуск, плотные темные брюки и босые ноги. Я словно из спальни его выдернул, ей-богу.
Скольжу взглядом выше: черты его - мне, наверное, кажется - стали мягче, а глаза... Невольно подаюсь ближе, вставая на колени, отчего наши лица оказываются на одном уровне, и с изумлением разглядываю светлые, цвета шоколадной карамели, радужки.
Никогда не видел у него такого оттенка.
- Что с тобой случилось? - не сдержавшись, выпаливаю я.
Он улыбается странно тепло, качает головой:
- Вы, - и вдруг осторожно прикасается ладонью к моей щеке. - Как и всегда, только вы.
Очевидно, на моем лице слишком явно проступает непонимание, потому что Себастьян хмыкает и, снова огладив мою щеку, убирает руку. На коже после неожиданной ласки остается ощущение легкой щекотки.
- Я рад, что вы позвали меня. Я не смог бы найти вас сам: запрет все еще действует.
- Что это значит? - хмурюсь недоуменно, отчаянно игнорируя неприкрытую нежность в его взгляде. Уверен, что пожалею, поддавшись хоть на миг.
- Знаете, какое самое заветное желание у некоторых - немногих, но все же, - демонов?
- Наесться вдоволь?
- Заслужить Искупление, - голос тихий, но я почему-то слышу в нем отзвук моего приступа в часовне. Спину окатывает ледяным холодом точно по позвоночнику, напоминая о том, что и так забыть не удастся.
- Вернуть крылышки? Я думал, ты презираешь ангелов, - уточняю недоверчиво. - И причем тут я?
Себастьян вновь протягивает руку, и в глазах у него такая мешанина всего, что я, решивший не допустить повторного прикосновения, замираю. Кончики пальцев мягко скользят по лбу, огибают скулу и легко заправляют за ухо выбившуюся прядку.
- Вы похудели, - ни с того ни с сего выдает он. - И повзрослели, - скептически смотрю в ответ, и Себастьян поясняет: - Я просто вижу. Иначе у вас бы ничего не получилось.
- Не получилось что? - перехватываю его руку и, поразмыслив, отпускаю. Ноги начинают затекать, так что возвращаюсь в сидячее положение. В нем один значительный минус: теперь смотрю на Себастьяна снизу вверх. Вроде бы привычно, а все равно не по себе.
- У демонов - не вчерашних смертных, а тех, кто раньше принадлежал противоположному полюсу силы, - есть одна-единственная возможность Искупления. Она не всем нужна, даже я не особенно рассчитывал когда-нибудь вернуть крылья. Выполнить условия почти невозможно. Вспомните, я ведь сказал, что ваша душа больше не интересна, верно? - молча киваю. - Иного ответить я не мог. Знаете, милорд, может Создатель и даровал нам шанс, но Он явно не заинтересован в том, чтобы кто-то им воспользовался.
- Какие условия? - перебиваю я, начиная смутно догадываться, что тот приступ боли не был проявлением нервного срыва.
- Демона должен искренне полюбить тот, кто заложил ему душу, - просто отвечает Себастьян, и внутренности омывает хладной моросью: знаю, что чувства мои - не тайна, но до чего же неприятно, когда их упоминают так... - Полюбить и в час Искупления разделить с ним память о муках Падения. При этом нам надлежит внимательно следить за контрагентами и вовремя искоренять все намеки на подобные эмоции. А если не получилось - завершить контракт и забрать душу. В крайнем случае, просто расторгнуть и никогда не возвращаться к бывшим хозяевам. Эти меры практически полностью исключают возникновение глубоких чувств, ведь люди после разрыва либо забывают о нас, опьяненные сохраненной жизнью, либо довольно скоро переводят свою «вечную любовь» в разряд легкой привязанности и приятных воспоминаний.
А я, значит, выбился из системы. Не только не забыл, но еще и взращивал свои чувства, питал и примирялся с ними, наплевав на демоническую сущность адресата.
- Видимо, тебе повезло, - сухо роняю я, отводя глаза.
- Да, - с несвойственной ему прямотой говорит Себастьян. - Я делал все, чтобы не допустить... развития. Попытка только одна, и я до последнего не был уверен, что вы сможете. К сожалению, проверить это стало возможным только порознь, после расторжения контракта.
- Если у меня получилось... - медленно тяну я. В груди странное сосущее чувство, словно из моего солнца сделали электрическую лампочку - безжизненную и услужливо сверкающую. - Значит, ты больше не демон?
Вместо ответа слышу мягкое шуршание перьев, и за спиной Себастьяна распускаются они.
Медно-розовое основание плавно переходит в маховые перья - светлые, как топленое молоко, а кончики цвета льна мерцают мельчайшими каплями золота. И все это как-то уютно-нежно сияет - моя смутная обида мгновенно меркнет, и я забываю, как дышать. Возвращается удивительно правильное ощущение чистоты, безопасности и дома. И стократ усиливается, когда Себастьян поводит плечом и крылья раскрываются шире, заключая меня в невесомые объятия. Несколько перьев едва уловимо касаются моих волос - даже на таком расстоянии чувствую исходящий от них жар. Не обжигающий, но пробирающий до глубины души.
Если я - причина возрождения этого чуда, если мое человеческое сердце оказалось причастно к чему-то подобному - совершенно неземному и непередаваемо прекрасному, - значит, все было не зря. Моя боль, мои переживания, сомнения и тоска - крылья того стоят. Он, возрожденный, прощенный, такой незнакомо-умиротворенный сейчас - стоит.
Понимание этого возникает стихийно: как девятый вал, как прикосновение к обнаженному сердцу, как откровение свыше. И я улыбаюсь мягкой, впервые - для него - по-настоящему искренней улыбкой, зная, что она полна тихой радости.
- Спасибо. Я счастлив за тебя, - в моем голосе нет ни намека на издевку, но Себастьян вглядывается в мои глаза и отчего-то хмурится.
Почему? Его крылья - воплощение моего солнца наяву. С этих пор, как бы высоко он ни взлетел, сколько бы вечностей ни прожил, напоминание обо мне всегда будет оставаться за его плечами. Чем не идеальная участь для смертного?
В следующий миг карамельные глаза темнеют, становясь почти черными, я непонимающе вскидываю брови - и внезапно Себастьян обхватывает меня за плечи, вынуждая вновь подняться. Его руки скользят за спину, оглаживают лопатки и крепко прижимают меня к нему.
А губы, едва касаясь уха, шепчут:
- Глупый маленький не ребенок, - легкий поцелуй в висок - я замираю, стеклянными глазами уставившись на его шею. Жилка на ней пульсирует слишком часто. - Слышишь, Сиэль? Будь чувства смертных единственным условием, я вернул бы крылья намного раньше. В конце концов, обходить запреты, используя всевозможные лазейки, в моей природе.
- Бывшей природе, - шепчу пересохшими губами.
- Теперь это не только от меня зависит, - ладони мягко спускаются на талию, губы запечатлевают на лбу бережный поцелуй - я зажмуриваюсь и, кажется, затаиваю дыхание, - а жар от крыльев становится ближе, словно Себастьян складывает их, оборачивая вокруг меня поверх своих рук. - Неужели ты думаешь, что Его замыслом может быть односторонняя жертва?
Мои руки как-то сами по себе оказываются на его спине, и непослушные пальцы стискивают рубашку чуть ниже основания крыльев. Смысл слов до меня доходит не сразу.
- Односторонняя жертва? - разве можно назвать жертвой то, что так греет?
- Без равноценной с моей стороны ничего бы не вышло, - он усиливает объятие и трется носом о мой висок.
Мое солнце взрывается в груди сверхновой. Обмирая от собственной наглости, тянусь к манящей жилке губами - кожа у него теплая и чуть горчит на языке. Как же я скучал по полыни.
- Мне было плохо без тебя, - признание легко слетает с губ.
Чувствую, как намокают ресницы, утыкаюсь носом в его шею и против воли всхлипываю. Не самый взрослый поступок, но сейчас мне все равно. Я почти перестал верить, что дождусь.
- Знаю, милорд, - меня внезапно подхватывают и пару секунд спустя усаживают на колени: момент приземления Себастьяна на камень я пропускаю. Скрещиваю лодыжки за его спиной, вжимаюсь всем телом, мечтаю врасти в него, чтобы никто никогда больше не отнял. - Посмотри на меня, Сиэль.
У него такой голос - сердце щемит от беспредельной нежности. Не сразу поднимаю голову - и он кладет руку на затылок, осторожно ласкает волосы: до того непривычно, что я поддаюсь и немного отстраняюсь, чтобы встретить его взгляд.
А в нем - моя весна. Вся разом: и дожди проливные, и туманы утренние, и вернувшиеся птицы, и зеленеющие пустоши.
А в нем - мое лето: бесконечное вересковое море, животворящее солнце и хмельное безумство белых ночей.
И в нем - пламенеющая клятва, что отныне каждой осенью мне будет тепло.
•••
Началось все около пяти лет назад, когда моему контракту с Себастьяном исполнилось полтора года. Хорошее то было время: ни о чем, кроме мести и шкодливого иномирного слуги, думать не получалось, что здорово, как мне казалось, продвигало меня на шахматной доске в последней партии. Вроде бы уже тогда стоило задуматься, отчего порой выпустить пар на демона было приятнее, чем допросить очередного «языка»... Ну да не о том речь.
Излишней скромностью и привычкой врать самому себе я никогда не страдал, потому и итоги размышлений по поводу Себастьяна особо не шокировали. Ну посмеялся над собой, ну разбил пару ваз... тем и кончилось. Не любил я зацикливаться на неосуществимых желаниях, а отличать такие от выполнимых научился прекрасно. В общем, осознал все, поразмыслил, да сложил в большой кованый сундук и запер где-то глубоко в душе, куда и демонический нос не совался. Правда, тут вышел казус: запер-то я все в начальной стадии, а оно, сволочь, в том треклятом сундуке мутировало и разрослось, но исподволь, я даже сообразил что к чему не сразу.
Запер, значит. Тогда там мелочь какая-то смущающая была: зачатки доверия, привычка, мягкая насмешка, улыбки. Все бы ничего, думаю, рано или поздно эти мелочи стали бы прекрасным компостом для кактуса мести, да только не сложилось. И тут виноват демон, без вариантов.
Хотя нет, не совсем он. Его часть.
Первые странности я заметил, как уже сказал, через полтора года, на одном из заданий Королевы. Мне же вообще в процессе их выполнения частенько везет: то в секту какую угожу, то в жертвы маньяка, то в лапы перекупщиков... Иной раз думаю, это близость к демону неприятности притягивает, а может и он сам, чтобы немного развеять тоскливые будни своей службы.
В тот раз был маньяк, причем довольно интересный: не убивал, а усыплял и закапывал под тонким слоем мха и травы, витаминками обеспечивал, поил через трубки и выращивал грибы. Если бы не на людях, то довольно мирное увлечение, верно? В итоге, грибник этот и меня спеленал, да так шустро, что Себастьяна я позвать не успел. Хотя когда тебе в макушку камень прилетает, успеть кого-то позвать непросто в принципе.
Не знаю уж, как именно он меня нашел, но очнулся я от чувства тяжести на груди, песка во рту и раздраженных копошений рядом - это Себастьян меня откапывал. Только вот землю - я краем глаза заметил - загребали руки в количестве трех штук: две с груди и лица, а третья тихо так, незаметненько ноги отряхивала. Была эта конечность невидимая, я только результат отряхиваний и видел. Потом долго думал, что витаминки оказались с сюрпризом или удар слишком сильный пришелся.
Ситуация вскоре повторилась - не с грибником, конечно, тому солнце уже не светило, а с конечностью. Дело было вечером, я сидел в ванной, приняв, как обычно, вид высокородного заср... дворянина, и, пока Себастьян добывал на полках шампунь, развлекал себя запусканием стащенной из-под его носа мочалки на манер кораблика. Одиннадцать лет, как-никак. И когда мой линкор добрался до ближайшего к демону бортика ванной, какая-то невидимая сила ловким движением выхватила его из воды, выжала, вновь превратив в неинтересную мочалку, небрежно бросила на бортик и щелкнула меня по носу. Мол, не шали. Когда Себастьян обернулся, глаза мои, должно быть, совсем квадратные стали, потому что он даже проехаться по этому поводу себе не позволил - только насмешливо успокоил, что «мыться не больно, господин».
Дальше - больше. Периодическая «помощь» третьей руки медленно превращалась в константную: меня поддерживали под локоть, щелкали по носу, подталкивали в спину, даже подзатыльник один раз отвесили (вызверился я тогда знатно - еще неделю блинчики на завтрак в качестве компенсации получал), причем сам владелец конечности о совершаемых ею действиях был явно не в курсе - та будто специально и очень тщательно заметала следы. И постепенно я привык к ней - как к палочке-выручалочке, как к еще одному подтверждению, что до определенного момента Себастьян не позволит мне сорваться.
А потом я ее потрогал.
Расклад классический, романтический: я, маньяк и луна. Ну и Себастьян где-то на фоне - не добрался еще. Ах да, и крыша, куда ж без эффектного падения-то? С маньяком накладок не вышло, как и всегда, а вот крыша подвела. Ну или подошва на туфлях для прогулок по мокрым скатам не рассчитана оказалась. Демон меня, разумеется, поймал, но как-то криво - то ли маньяк удачливый попался и сумел задеть его, то ли тоже туфли стоило модифицировать - приземлились мы на землю в горизонтальном положении. Вернее, он на землю, а я - на него. Чуток оклемавшись, понял, что формально меня поддерживает одна рука, а фактически - две. Правда, вторая на руку уж никак не походила - скорее, на тонкий канат. Пока меня поднимали на ноги, отчитывали и отряхивали, я, затаив дыхание, скользнул ладонью по все еще удерживающей невидимой веревке. На ощупь она оказалась теплой, чуть бархатистой, словно покрытой пушком, длинной - ее хватило, чтобы полностью обернуть мою талию и при этом находиться в шаге от демона - и оканчивающейся мягкой пуховой кисточкой.
Так я познакомился с хвостом Себастьяна. Без участия его самого, к слову, - в этом я был уверен.
С того случая хвост стал проявлять себя еще более активно: приглаживал растрепавшиеся волосы, прижимал к своему хозяину, когда тот таскал меня на руках, пододвигал нужные вещи, если те находились близко, но не рядом, и так далее. Все эти мелочи были трогательны и смешны одновременно, ведь Себастьян мог говорить и делать совершенно противоположное. Например, отказывал мне в дообеденном пирожном, разворачивался, чтобы с чувством собственного превосходства уйти, а кисточка в этот миг ласково касалась моей ладони, после чего в ней оказывался леденец. Или презрительно усмехался, в своей манере распекая за несообразительность в текущем расследовании, а хвост тем временем успокаивающе гладил меня по голове. Понятное дело, что злиться после этого ну никак не получалось.
Со временем мне начало казаться, что хвост более искренен, чем его владелец. Конечно, версию о чересчур самостоятельном спинном мозге демонов я тоже не отбрасывал - по мне, с потусторонней анатомией вообще лучше перебдеть, чем в одно прекрасное утро обнаружить себя пожеванным сверхкомплектными демоническими зубками или придушенным пушистым хвостиком. Мало ли.
Но как бы то ни было, отношение этого хвостика ко мне теплело с каждым месяцем, а человек - дичь такая, что ко всему привыкает. Вот и я привык, даже быстрее, чем хотелось бы. Тут еще определенно наличие сундука аукнулось.
Единственное, что смущало меня в таких неформатных отношениях - это невидимость. Уж больно интересно было посмотреть на хорошую сторону Себастьяна, так скажем, воочию. Вот, кстати, показатель: у демонов даже хорошее находится в... том месте, которое в приличном обществе вслух не называют.
Эпопея с местью шла ни шатко ни валко, свободного времени при должном подходе была масса, а исследовательского интереса и вовсе непочатый край. И я начал экспериментировать.
В очередной «сеанс утешения» (Себастьян свежую нотацию читал, но я особо не вслушивался, занят был) кисточка легкими движениями проходилась по моей щеке, усиливая нажатие при особо ледяных интонациях демона, и я решился: невинным жестом поднял руку и, словно стряхивая ресницу, провел по лицу, краем пальцев зацепив кисточку. Та дернулась в панике и исчезла.
После этого я окончательно уверился в двух вещах: по каким-то причинам демон сам не видит свой хвост, и этот хвост, кажется, всерьез рассчитывал, что его деятельность останется незамеченной для меня. Это после леденцов-то. Лучшая часть Себастьяна оказалась на диво наивной. Приручение пошло полным ходом.
Через пару месяцев деликатные поглаживания дали плоды. Однажды я проснулся от ставшего уже привычным ощущения шелкового меха на щеке и увидел его: темно-серого, грифельного цвета хвост оканчивался тяжелой, отливающей серебром на свету кистью примерно с две моих ладони. Не знаю, как в то утро умудрился не показать Себастьяну своего восторга и не ляпнуть что-нибудь компрометирующее. Но кисточку осторожно, в знак благодарности за оказанное доверие - самими кончиками пальцев, погладить успел. Она в ответ распушилась так забавно и качнулась навстречу.
С того дня началось основное веселье. Хвост, когда не стремился потискать бедного меня, имел привычку передавать самые яркие эмоции демона, и за этим, как выяснилось, было безумно любопытно наблюдать.
Правда, в первый раз увидев неистово мечущуюся по бокам от Себастьяна кисточку, я слегка опешил: уж больно странным казалось перенести примитивное собачье выражение радости на хищного, матерого и вообще умудренного своей нечеловеческой жизнью демона. Да и повода для столь бурного ее проявления я так и не углядел - параллельно с эскападами хвоста Себастьян равнодушно перечислял места для моего принудительного летнего отдыха. Вздумалось ему тогда всем нечетным числом своих лапок поддержать Королеву в мысли, что мне стоит подлечиться и отдохнуть на лоне природы, причем лоне, находящемся как можно дальше от Лондона.
Какой прок демону в смене моего местоположения я не понял - связанных с целью нашего контракта людей на Лазурном побережье вовек не водилось. Но приказ есть приказ, пусть и высказанный в форме благожелательного совета, поэтому Францию я посетил. Честно высидел на побережье целую неделю и даже построил из песка памятник своей выдержке. А Себастьян пришел на готовенькое и сказал: «Это корявое нечто сооружено, очевидно, тем трехлетним человеческим детенышем, значит, я пока здесь поставлю. Посмотрите, господин, какой чудный столик я обнаружил у старьевщика. Это середина семнадцатого века, как минимум. Заберем с собой»... Думаю, примерно ясно, с какими мыслями я рассматривал этот столик. А вот хвостик вновь мельтешил за спиной демона, явно показывая, как доволен и счастлив его хозяин.
Вернулись мы из Франции загоревшие (меня таки заставили проводить на воздухе профилактический час в день), позеленевшие (снова я, на обратном пути укачало - а все хвостик, маятником ходящий) и злые (тут уже Себастьян - столик я все же умудрился привести в негодность, причем прилюдно, отчего демонические способы починки исключались). Также ценным наблюдением стал результат сравнительного анализа частоты колебаний его хвоста в промежутке от радости к злости.
Злость оказалась занятнее: хвост при этом не только ходил из стороны в сторону, но и мог хаотично ударять по всем попадающимся на пути поверхностям, правда - вот что странно - звуковое сопровождение у этих ударов отсутствовало. Более того, периодически хвост и вовсе проходил сквозь предметы - собственно, сквозь все, кроме непосредственно меня. Ну и, как позже выяснилось, кроватный столбик в моей спальне ему чем-то приглянулся - по нему он хлестал с особым удовольствием.
Но вскоре в моем личном рейтинге «самые красочные эмоции queue de diable*» первое место заняла... даже не знаю, как правильно сформулировать. Разве что «эффект Лиззи»?
Однако суть заключалась именно в этом: через несколько недель после нашего в меру эпического возвращения в гости наведалась (напросилась) Элизабет. Все бы ничего, я к ее причудам давно привычный, да и жениться по-настоящему никогда не планировал, что бы по этому поводу ни думали остатки нашей родни. Вот только ей вдруг, помимо стандартного, регламентированного Себастьяном распорядка встречи, включающего в себя обед и партию в шахматы, взбрела в голову идея устроить пикник у озера. И я, виртуозно выменяв взамен обещание не появляться на территории поместья месяц, согласился. Ох, знал бы, к чему это приведет, трижды бы подумал... и снова согласился бы.
Поначалу все проходило как всегда: скучно, шумно, розово. Уж не ведаю, каким образом Элизабет удалось спровадить на несколько минут Себастьяна, но фраза: «Сиэль, дорогой, мы ведь уже взрослые» застала меня в гордом одиночестве. Гордом и очень-очень неловком, особенно когда Лиззи, зажмурившись и вытянув губы трубочкой, потянулась мне навстречу.
Я не идиот, и вряд ли когда-то им был (ну разве что эпизодически, с демоном, например), поэтому намерения невесты понял предельно ясно. Только вот, что предпринять в такой щекотливой ситуации, не знал: как-то не обзавелся еще подобным опытом. Единственное, чего точно не хотел - отвечать.
В тот момент явление Себастьяна казалось ниспосланным сниже - он, в мгновение ока отодвинув меня в сторону, отточенным движением ловко заткнул не в меру напомаженные губки свежей клубникой, невинно вопросив: «Как вам этот новый сорт, миледи? Неправда ли, намного слаще обычной?». Лиззи отшатнулась и чуть не подавилась - верно, оттого, что увидела вместо моей кислой физиономии жутковатую улыбку демона, - но послушно кивнула, обиженно захлопав ресницами.
Я было выдохнул облегченно, но тут хвост едва ли не в узел завернулся, удлиняясь и узким стальным лезвием рассекая воздух буквально в дюйме от ее головы. Проверять, пройдет ли лезвие сквозь нее или нет, не хотелось: слишком много народу знало, куда и с кем именно отправилась гулять юная маркиза. На рефлексах хватанув его за кисточку, я даже не подумал, что могу пораниться - но та в долю секунды вновь обросла шерстью, скрывая наверняка смертоносные лезвия, и шустро обвила мое запястье до локтя. И все время, пока Себастьян невозмутимо рассказывал о новом сорте клубники, зло вибрировала.
Осмысливать такую реакцию долго не пришлось, ведь я прекрасно понимал, что демоны - беспрецедентные эгоисты с колоссальными замашками собственника. И то, что один из них подсознательно воспринимал Элизабет как угрозу своей пище, не удивляло.
Удивляло другое: после происшествия на озере хвост превысил все допустимые нормы поведения. Допустимые мною, имею в виду. Самая длинная после языка часть демона категорически отказывалась выпускать меня из импровизированных объятий, стоило мне появиться в пределах видимости ее хозяина. Иными словами, как только Себастьян оказывался поблизости, хвост ничтоже сумняшеся обвивался вокруг моей талии, и нервно подрагивающая кисточка недвусмысленно давала понять, что пытаться отцепить его бесполезно.
Такое отношение немного бесило, но критических неудобств не доставляло - Себастьян по-прежнему пребывал в неведении относительно чудачеств собственного организма и ходил по поместью с непроницаемой, а зачастую и недовольной, миной. Этот контраст был забавен и неплохо примирял с последствиями демонической паранойи.
Я не воспринимал ее всерьез довольно долго, больше полугода, вплоть до злополучного путешествия в Нью-Йорк в конце апреля.
Встреча на судне с подборкой Жнецов на любой вкус и цвет сама по себе предполагала печальный исход плавания. Но я даже представить не мог, насколько. В том, что упасть Себастьян мне не позволит, я был уверен. Так и вышло - он успел, как и всегда. Только цена его скорости оказалась высокой: в миг, когда коса Гробовщика замахнулась, хвост мог отразить или смягчить ее удар. Но вместо этого он вытянулся и, стоило нашим с Себастьяном пальцам соприкоснуться, мгновенно схватил меня в охапку, буквально впечатав в демона. Остальное сделал сам Себастьян: прикрыл ладонью мою голову, оберегая от возможного удара, и ловко развернулся в воздухе, чтобы мое приземление вышло безопасным.
Сначала я не понял, что произошло: приподнявшись на локтях и увидев окровавленную рану на груди демона, на миг выпал из реальности, осознав, что на сей раз ранили его не человеческими пулями, а куда более опасным - потенциально смертельным - оружием. И что он подсознательно почему-то предпочел успеть спасти меня, нежели защитить себя.
Лично мне никогда бы не пришло в голову ценой собственной жизни спасать торт, пусть даже самый вкусный в мире. Сундук пошел мелкими трещинами.
Потом Себастьян очнулся, и на меня такое облегчение накатило, что последующие минуты пронеслись мимо сознания ненавязчивым фоном. В себя я пришел уже наглотавшийся морской воды и настойчиво подпихиваемый Себастьяном в лодку.
Как бы ни хотелось остаться безутешным бывшим женихом, существовали и более гуманные, чем косяк восставших мертвецов, способы добиться этого. Сперва я не обратил внимания на странное тянущее чувство в груди, списал его на холод - вынужденное купание в океане не добавляет здоровья - и, только высунув голову из-под сидения, куда забился по требованию демона, понял. На талии не было досаждающего, но такого теплого и привычного хвоста.
Себастьян зашелся кровавым кашлем, и сердце ледяными когтями сжал панический ужас: хвоста не было и за спиной демона. Страшно казалось даже думать о том, почему это произошло.
- Коса - это весомый аргумент даже для кого-то вроде меня, господин, - Себастьяну наверняка удалось бы успокоить меня, если бы я не чувствовал, что последствия сражения для него куда более серьезны, чем он пытался показать.
- Раньше я никогда тебя таким не видел, - проронил я задумчиво, судорожно прикидывая варианты дальнейшего развития событий. По всему выходило, что мне слишком мало, несмотря на длительный контакт, известно о демонах, чтобы прогнозировать, как скоро появится - и появится ли вообще - хвост.
- Я глубоко сожалею о том, что предстал перед вами в столь неподобающем виде... Как дворецкий семьи Фантомхайв я потерпел фиаско.
Я стиснул зубы, чтобы не выдать этому идиоту, на каком именно погосте вижу все его шаблонные фразочки, медленно выдохнул и как можно равнодушнее констатировал:
- Как наследник семьи Фантомхайв, я не могу позволить держать при себе дворецкого, говорящего подобные вещи. По возвращении в поместье тебе нужно будет отдохнуть и привести себя в надлежащий вид. Сегодня ты со всем справился хорошо.
Реакция на вполне обыденные слова превзошла мои ожидания - Себастьян удивленно замер, а затем с легкой насмешкой отозвался:
- Милорд, прошу вас, остановитесь. Для вас говорить подобное... Мне не хотелось бы после минувшего останавливать еще и шторм.
Я против воли разозлился, но вовремя спрятал взгляд от чересчур проницательного когда не надо демона. Так значит, он считает, признать его заслуги для меня столь же невероятно, как снег в июле, дождь в пустыне и шторм в штиль? Очаровательно.
Хотя он прав. Если бы не шок от произошедшего, не беспокойство за него, не переживания за хвост... Кажется, я и сам умом тронуться во всей этой канители успел, раз всерьез поблагодарил его за работу. А все сундук несчастный. Упрятать бы поглубже, да только слишком тяжелым стал, аж распирает изнутри... а чем именно - и проверить-то страшно. Без того догадываюсь.
Домой мы возвратились позже, чем обычно: линия «Демон-экспресс» ввиду поломки главного транспорта не работала, а лошади куда медлительнее. Я под видом приказа отправил Себастьяна заниматься своей раной сразу же, как только он выполнил камердинерский долг, то есть вымыл и уложил меня спать. Честное слово, и раньше бы отправил, но выглядело бы такое расположение слишком подозрительно, а я, видимо, всё же не все мозги на «Кампании» оставил.
Наутро хвост не появился. Не появился он и на следующий день, и через один, и через неделю. Я накручивал сам себя, чувствуя странную пустоту и незавершенность. Мое настроение отражалось на Себастьяне - он отстранился и заледенел, - что, в свою очередь, заставляло нервничать еще больше. Я стал дерганым и злым: изо всех сил старался не сорваться на ни в чем неповинном демоне, но он словно специально выводил меня из себя.
Дошло до того, что на очередном задании - рядовом, обычная «серия» - я добровольно подставился под шаловливые ручки убийцы в надежде таким экстремальным способом вызвать хвост. Он стал для меня символом надежности и благополучия Себастьяна, без него демон казался не цельным, заболевшим. За миг до того, как заточенный рыболовный крючок коснулся моей кожи, маньяк улегся на вечный отдых у ближайшей стенки, а меня самого бесцеремонно подхватили знакомые руки. Но все еще - две.
В поместье меня с недопустимой степенью небрежности сгрузили на кровать и нависли над головой, гневно сверкая изменившимися нечеловеческими глазами.
- Ну, господин? Я требую объяснений, - и тон такой, что хочешь-не хочешь, а объяснишься. Только и я ученый, не первый год знакомы.
- О чем ты, Себастьян? Хорошо ведь все закончилось. Напомни мне позже записку Рендаллу черкнуть, сами они вряд ли схрон обнаружат.
- О, всенепременнейше, - ядовито отозвался демон, расплывшись в приторной улыбке, а затем без перехода рявкнул: - Какой нечистый вас туда потащил?! Разве я не сказал ждать за углом?!
Я на секунду опешил, но быстро взял себя в руки и невинно улыбнулся:
- Успокойся, ничего же не случилось.
- Милорд... - почему это прозвучало как «безнадежный идиот»? - Вы вообще осознаете, что я, в конце концов, мог не успеть?
- Нет, не мог, - для пущей убедительности я помотал головой. - Ты в любом случае успеваешь.
Себастьян выдохнул и раздраженно потер переносицу.
- Ваша вера в меня вдохновляет безмерно, однако потрудитесь в следующий раз не попадать в подобную ситуацию. Настоятельно вас прошу.
- На самом деле это будет зависеть от... - начал я, но тут краем глаза заметил нечеткое движение возле ног демона и моментально перевел туда взгляд.
Из-за бедра Себастьяна осторожно, будто стесняясь, выглядывал серебряный кончик знакомой и такой долгожданной кисточки. Я не мог, да и не хотел сдерживать улыбку, и она, полная света и невероятного облегчения, расцвела на губах.
Себастьян проследил за направлением моего взгляда, но, ничего не заметив, непонимающе вздернул бровь. А я, помедлив, протянул руку и, когда меховая змейка привычно скользнула по ней до самого плеча, прошептал:
- Ну наконец-то...
- Милорд, ваше состояние заставляет меня думать, что с вами все же успели что-то сделать, - резюмировал демон, хмуро наблюдая, как я нежно перебираю пальцами невидимую для него шерстку. - Вас поили или кормили чем-то в плену?
В ответ я только фыркнул и тут же захихикал: кисточка щекотно прошлась по шее. В груди пузырьками шампанского шипело бесшабашное ощущение счастья - такого чистого и непривычного, что даже не верилось. Все вернулось на круги своя - и понимание этого оказалось куда более ценным, чем я мог представить.
- Слушай, Себастьян, - мне вдруг пришло в голову, что этот момент очень удачный для того, чтобы познакомить демона со своим хвостом. - А почему окрас такой... неожиданный? Очень четко серебро проглядывает, особенно на кончике. Как-то не по-демонически.
В следующий миг я имел возможность познать весь спектр цветов, доступных демону: тот сначала побелел, посинел и наконец - посерел. Этот землистый оттенок его, очевидно, устроил - и Себастьян тихо так, недоверчиво прошелестел:
- Вы видите мой... хвост?
Тут уже нахмурился я:
- А что, есть еще варианты? Рога, копыта? - и в ужасе распахнул глаза. - Щупальца?!
- Не говорите ерунды, я же не низший, - оскорбился Себастьян, потихоньку отходя от новости - серость сменилась нейтральной трупной белизной.
- Как давно вы... видите? - осторожно уточнил он, безуспешно пытаясь поймать взглядом собственный хвост. Тот вольготно развалился на моих плечах, время от времени ласково поглаживая лицо.
- Вижу - год, - хмыкнул я. - Чувствую прикосновения - четыре.
После этой фразы захотелось подставить Себастьяну кресло - беднягу аж шатнуло в сторону.
- Да ты присядь... - я с сомнением покосился на молча опустившегося на пол демона - такая покладистость обычно до добра не доводила. Может, стоило подождать с признанием? - И не нервничай так... это же не преступление - видеть, - сказал и добавил опасливо: - Ведь не преступление, нет?
Он смотрел на меня очень странно, будто не веря в то, что видит, и одновременно - боясь поверить.
- Нет, милорд, скорее наоборот, - и ответил до того нежно, что я пуще прежнего засомневался в своевременности разговора.
- Подвиг, что ли? - скептически протянул я. - Нет, ну приручение, конечно, можно и так обозвать, но...
- Приручение? - Себастьян не только не моргнув глазом перебил меня, но и выглядел при этом, словно так и надо. Потрясающая у меня прислуга. Впрочем, ему можно. Главное, чтобы он об этом не узнал.
- Поначалу он отчего-то думал, что я не чувствую его прикосновений. Очень удивился, когда понял, что это не так. Понадобилось некоторое время, чтобы твой хвостик осознал факт моей безопасности. Хотя сам, пусть и незримо, помогал намного дольше. Ты как-то опять с лица спал... Может, объяснишь свой приступ паники?
- Обычно люди не видят части истинного облика, господин, - медленно произнес Себастьян, пристально вглядываясь в мои глаза.
Я спокойно пожал плечами:
- Обычно люди и демонов не вызывают. Неактуально. Дальше.
Себастьян вздохнул, бегло осмотрел мои плечи (видимо, рассчитывая увидеть хвост - поздно, тот уже успел занять привычное место на талии) и, сев на пятки, смиренно пояснил:
- Для выполнения контракта в мире смертных демон использует человеческое тело. При его создании связь с истинным телом истончается, причем, чем дольше демон не возвращается в него, тем быстрее она слабеет. Впоследствии это приводит к тому, что демон перестает ощущать некоторые... скажем так, дополнительные части тела. Но разрыв связи всегда односторонний - истинный облик сохраняет связь с сознанием. С некоторыми... оговорками. В норме хвост не должен был видеть никто, включая меня.
- Значит, хвостик верно передавал твои эмоции, ты знал об этом, но сам не чувствовал и, будучи уверенным, что никто не видит, не слишком беспокоился, я правильно понял? - я выхватил суть, легко поглаживая свернувшуюся на коленях кисточку. Себастьян бросил быстрый взгляд на мою руку и нехотя кивнул.
- В среднем мы завершаем контракт за два-три месяца, редко больше. Я не принимал истинный облик несколько лет, поскольку для его вызова необходим либо приказ, либо крайняя степень опасности для вас. Такая, с которой я не смогу справиться в этом теле. Судите сами.
С воображением у меня никогда проблем не наблюдалось.
- Ты не выгуливал свой истинный облик, и он чертовски сильно отбился от рук.
- Верно, милорд. Хотите спросить что-то еще? - хвост нервно дрогнул и просяще обвил мое запястье. Трудно не понять такой намек.
- Да. Все же, почему серебряный? - задавать в лоб вопрос вроде «А почему хвост именно мне показался?» я не рискнул, но Себастьяну хватило и этого - он на мгновение отвел взгляд, а затем насмешливо выдохнул:
- А это я у вас спрашивать должен.
Настала моя очередь впадать в ступор.
- В смысле?
Демон еле заметно улыбнулся:
- В прямом. Скажите, кисть сейчас более... серебряная, чем при первом... знакомстве?
Я приподнял покорно повисшую на ладони кисточку и придирчиво осмотрел. Себастьян оказался прав: серебро, поначалу концентрировавшееся на самом кончике, охватило почти две трети ворса, а сам кончик посветлел до бледно-серого.
- Она уже почти вся серебряная, - заключил, вернув хвост на колени. Кисточка шевельнулась и ласково ткнулась в ладонь. Я невольно улыбнулся, и демон поймал мою улыбку.
- А изначально была угольная, - по всей видимости, удивление столь четко проступило на моем лице, что он снисходительно уточнил: - Черная-пречерная, милорд, уверяю.
- Хм... это опасно для тебя? - в конце концов, этот вопрос действительно один из самых важных.
Себастьян, видно, восстановил душевное равновесие, поскольку стремительно поднялся на ноги и принялся переодевать меня ко сну - самый ординарный ежевечерний ритуал.
- Едва ли, милорд, - с легкой улыбкой ответил он. - Не стоит вашего беспокойства.
- И ты не... оскорблен? Не разозлен, что я так долго трогал его без спросу? - настойчиво продолжил допрос я, послушно поднимая руки, чтобы Себастьяну удобнее было надевать сорочку.
- Ничуть, трогайте на здоровье, - так же спокойно произнес он. Я замер на середине движения и прищурился. Хвост робко стелился по покрывалу, подбираясь ко мне и мелко подрагивая.
- Неужели? - я с подозрением уставился на Себастьяна, но его лицо не отражало ничего определенного. Досадливо поморщившись, вновь перевел взгляд на куда более доступную для анализа конечность. - И чем это грозит мне?
Кисточка наконец добралась до меня, прочно обосновавшись на талии. Такими темпами мне и спать в обвитом виде придется. Впрочем, эта мысль пугала намного меньше, чем должна бы.
- Зависит от того, как вы распорядитесь... итогами приручения, господин, - туманно ответил Себастьян, заставив раздраженно зашипеть.
- Так, стоп, руки убери... и хвост, - запахнув недозастегнутую сорочку, шустро отполз подальше. Хвост обиженно сжался, но из объятий не выпустил. Я тяжело вздохнул. - Давай-ка проясним.
- Как пожелаете, - вновь непонятная улыбка.
- Хвост привязался ко мне, - я не спрашивал, а утверждал.
- Как вы, должно быть, видите, милорд.
- Он проецирует твои эмоции.
- Как и любой порядочный хвост.
- Он поменял цвет из-за моих... только моих прикосновений.
- Несомненно.
- Это уже не изменится, - наобум, но так чувствую.
- Никогда.
- Он... ты мог увернуться от косы, но предпочел поймать меня.
- На самом деле, выбора не было.
- Он был бессознательным.
- Очевидно, ведь хвост я давно не чувствую.
- Ты... - я зажмурился и выпалил почти интуитивно: - Ты ревнуешь меня к Лиззи. Вообще-то, ко всем, но к ней особенно...
- Грешен.
- ...и не как пищу.
- Безусловно.
Крышка сундука скрипнула и медленно отворилась.
- ...А полный истинный облик покажешь?
Внезапное бережное объятие и теплые губы на виске:
- Если захочешь.
- Захочу.
queue de diable* - хвост демона (фр.)