Метки

Фред/Джордж      Гарри/Драко.

       Фред открывает глаза, резко вырываясь из объятий Морфея; сон, лёгкий и неуловимый, в котором тонкие губы нежно выцеловывали признания на запястьях, оседает одной единственой горькой мыслью — так никогда не будет. Фред смотрит: бледный, практически эфемерный свет полной луны падает на пол искажённым пятном; в комнате тихо, но со всех сторон слышится сопение однокурсников; на кровати напротив Джордж, по-детски подложив ладошки под левую щеку, спит крепким сном.

       Посмотрев на часы, Фред удивлён не моргает: без пяти минут двенадцать. А дальше полночь, и такое долгожданно-ненужное шестнадцатилетие; дальше жизнь, неизвестная, потому что Тот-Кого-Нельзя-Называть жив, и будет ещё и больно, и страшно, и кто-то ещё прольет слезы; ещё дальше жизнь яркая, где будут цветы, запахи и звуки, потому что Гарри — ну это же Гарри! — обязательно победит.

       Фред опустил ноги с кровати, и только коснувшись ступнями пола, почуствовал резкую боль на груди; словно кто-то невидимый выжег ледяным огнём что-то на ключице.

       Мир потух на секунду, а потом взорвался; Фреду кажется, что он чувствует, как тонкая золотая нить тянется от него к кому-то прямо из сердца, и почему-то очень больно, ведь отклика в ответ он не слышит. В голове, очень кстати, вспыхивает мамин рассказ, впечатливший их с Джорджем ещё в детстве.

       Когда магу исполняется шестнадцать, Родовая Магия может сделать ему щедрый подарок — соулмейта, человека, который станет родственной душой, самым близким и дорогим. У таких пар, независимо от обстоятельств, всегда будут дети… Но иногда, лишь в самых редких парах — а такое случается раз в тысячу инициаций — соулмейт может быть односторонним, и тогда тот, кто предназначен, может выбрать, быть с тем, кому он предназначен или нет… Метка всегда появляется на коже одновременно, сразу у обоих магов… Чем сильнее или уникальнее маг, тем раньше кожу расчертит чёрная метка с именем…

       Фред подрывается с кровати, стараясь не разбудить близнеца и однокурсников, и тихо зайдя в душевые, замирает. Страшно оттянуть ворот футболки, страшно узнать, чье же имя там выбила сука-магия, и кто теперь будет его соулмейтом. Потому, что точно не он, потому что так не бывает. Даже везунчику Поттеру не всегда везёт.

       Фреду тем более не может повезти настолько.

       Пальцы впиваются в бесцветную полоску на воротнике, которую «Дред, ну же, это совсем безопасное зелье, давай посмотрим» оставил очередной эксперимент, и замирает, отчего-то отчаянно не решаясь. Страшно-страшно-страшно… Фред смотрит в зеркало, а на него, с отражения, смотрит белый как стена парень с чистыми голубыми глазами. Зажмурившись посильнее, Фред тянет ворот.

       Раз-два-три… Сейчас или… Сейчас!

       Фред смотрит в зеркало, не отрывая нечитаемого больного взгляда от отражения напротив. Зеркало молчит, но слова сейчас были бы лишними. Хочется разбить бездушное стекло, хочется рвать и резать кожу, что бы шрамы, что бы их смогли таки отличать, и чтобы я не ты, я другой, я псих, чтобы уйти и забыться. В голове оглушающе пусто, будто разом умерло все, что ещё было.

       На дворе ночь 1-го апреля 1996 года. На ключице Фреда, чёрным красиво выведено Джордж Ф. Уизли. И он — Фред — гребаный один из тысячи.

       Фред входит в спальню тихо, не смотря на то, что хочется орать, бить кулаками в стену, так чтобы костяшки в вдребезги и вперемешку с кровью и кожей. Джордж спит, в свете луны его волосы отчего-то отливают серебром, а кожа бледная, будто прозрачная.

       Ты не такой больной ублюдок как я, Джорджи. Но ты никогда этого не узнаешь.

***

       Фред смотрит на часы: половина пятого. Вечер. Гостиная Гриффиндора наполненна гулом, Ронни что-то самозабвенно втолковывает Гермионе, а та кивает. Им с Джорджем практически семнадцать, они молоды, они играют в квиддич.

       А метка та ещё сука, думает Фред, сквозь ресницы, из темного угла напротив наблюдая, как Джордж самозабвенно целует Анджелину. Метка, похожая на маггловскую татуировку, горит огнём, прожигая кость, и истекает кровью, которая впитывается в фирменную белую рубашку, благо под мантией не видно. А потом, в который раз, ткань прилипнет к воспаленной ране, и закусив губу, придётся отмачивать снова и снова. И Джорджу знать не надо, что Фреда выворачивает кровью каждый раз, когда соулмейт позволяет себе намного больше в обществе Анджелины, чем мы с ней просто целуемся, Фред.

       Фреда мутит: от Хогвартса, от каменных стен, в которых вечный холод пробирается до костей, а может и нет, а ему просто кажется; красный, который везде, вызывает раздражение, и единственное, о чем Фредди мечтает — сбежать, исчезнуть. Его бесит Джинни, даром что сестра; её бдения на Поттера режут глаза. Ещё Фред, кажется, видит то, чего не видит никто: Гарри смотрит и ищет, и кажется любит, только любит болью, потому что смотрит только на Слизеринский стол, и тут гадалки не надо, чтобы знать, чьи же глаза он там ищет.

       Фред думает, что эти двое смотрятся чертовски красиво: изумруд и серебро, платина и смола, лев и змея, огонь и вода… У одного родители умерли от рук Того-Кого-Нельзя-Гори-Он-В-Аду, а у в второго папа Пожиратель, и просто, кажется, породистая тварь.Чёрт, у них даже факультеты диаметрально противоположны друг другу: Гриффиндор и Слизерин. И Фред думает, что Годрик и Салазар переворачиваются в гробах, прости Мерлин.

       Фред не осуждает, нет, потому что, ну чем он лучше? Гарри, кажется, любит мелкого ублюдка, пусть и парня, но это нормально. Они далёкие родственники, так что это родство, по сути, ничего не значит; Гарри все же полукровка, а не магглорожденный, и если они переступят через все это дерьмо, то смогут быть вместе.

       А у Фреда — ревность, тяга к брату-близнецу и метка с его именем на левой ключице. Односторонняя метка, гребаный раз на миллион.

— Мы можем поговорить, Фред? — Гарри смотрит этими своими серьёзными зелёными глазами, и Фред физически не может отказать; разговор отвлечет от боли, и от струйки крови, стекающей по груди, от пульсирующей ржавой иголки в виске.

— Что, малыш Ронни надоел? — Фред зубоскалит через боль, и это так привычно, что даже не трудно.

— Не надо, Фред… у тебя опять кровь, да? — Гарри присаживается на пол у Фреда в ногах, и это так странно, что Уизли замирает. — Я хотел поговорить, потому что… У тебя же тоже метка, да?

       Голос у Мальчика-Который-Выжил какой-то ломкий, и он смотрит на Джорджа так взросло, что Фреда передергивает. Сглотнув, и вздохнув, чтобы голос не дал петуха, близнец открывает рот, но Гарри продолжает:

— Я… Я не подсматривал, честно. Просто видел кровь, и то, как ты промывал рану. Я… У меня тоже метка соулмейта, Фред. И я н-не знаю, что мне делать.

— Малфой, да? — Фред смотрит на неестественно прямую спину, и напряженные плечи, и думает, что не одного его ломает до осколков костей.

— Так заметно? — Гарри опускает глаза, и тени от ресниц ложатся на щеки; Фред так не по-фредовски запускает пальцы в тёмные вихри, и слегка гладит мальчика по затылку, а тот запрокидывает голову, жмурится как котёнок, радуясь незатейливой ласке.

       Как же тебя недолюбили, мальчик-герой — думает Фред, поглаживая Поттера по затылку. Пусть их в семье была целая орава детей, и мама не успевала уделить внимание всем, но у Форджа был Дред, и наоборот, и тактильного голода не было никогда. Раньше они могли касаться друг друга, теперь касается только Джордж.

— Заметно, если знать, куда смотреть. Ты сказал ему?

— Нет, — Гарри вздыхает, а Фред с удивлением ловит два взгляда: один злой от Джиневры, которая, кажется, хочет отрезать ему руку, и один недоуменно-возмущенный от Джорджа, потому что, «почему ты больше не касаешься меня, Фред? Хватит шугаться, Фред! Что с тобой, Фред?»

— Я не могу ему сказать. Я…боюсь, — Гарри сидит к близнецу спиной, но тот видит, как мальчик трёт глаза под стеклами очков. — А ты? Почему вы не вместе?

— Потому, что у него нет метки, — Фред прикрывает глаза, и гладит мальчишку по макушке, а тот прислоняется щекой к колену Уизли. — А ещё у него есть Анджелина.

       Они молчат, и каждый думает о своём: Фред о том, какой же он всё-таки неудачник, а Гарри о том, что магия все же бывает неправа.

>***

       Фред смотрит как защитный купол вокруг Хогвартса рушится, и идёт искать Гарри, потому что ему нужно его увидеть; Драко где-то здесь, вместе с папой ПСом, и близнец даже не представляет, как больно сейчас мальчику, который обязательно должен быть счастлив.

       Они с Джорджем натыкаются на этих двоих на ступеньках, и младший из близнецов давится воздухом, а старший улыбается: Гарри, перепачканный копотью, гладит бледные острые скулы блондина напротив, стирая дорожки слез, и что-то шепчет-шепчет-шепчет, а тот только сильнее плачет и мотает головой.

— Драко, послушай, посмотри на меня, Драко. Послушай! Обещай, что выживешь любой ценой, потому что мне не жить без тебя, понимаешь? Мне уже не важно, любишь ли ты, я и так знаю, что не нужен, что… Я уже смирился, понимаешь? Просто обещай! Я хочу победить, чтобы жить и знать, что где-то там ты счастлив, и у тебя есть семья… Я убью его, я защищу тебя. Обещай, что выживешь, Драко!

— Зачем, мне обещать то, чего я не хочу, Поттер? Я устал, устал жить и видеть как ты любишь всех, кроме меня, как они тянутся к тебе, а я не могу, потому что это я… я устал ненавидить мелкую Уизли, и всю ее семью, потому что у них есть ты, а у меня нет… Потому что ты даже больше не ненавидишь, не смотришь… никогда не полюбишь…

— Я люблю тебя, слышишь? Больше жизни, больше всего, что у меня есть, больше всех. Драко?

— Нет, нет, нет, — парень мотает головой, и белые волосы прилипают к мокрым грязным щекам, а ломкие пальцы пытаются оторвать пальцы Поттера от своих плеч. — Ты не можешь, не можешь. Так не бывает! Не со мной! Ты не можешь любить меня, потому что… Потому что…

       Пальцы Малфоя замирают на плечах гриффиндорца, а Гарри дёргает мантию вместе с футболкой, и слизеринец смотрит на кожу, где на ключице горит чёрным «Драко Л. Малфой». Мальчик-аристократ плачет, и его трясёт так, что руки дрожат на поттеровских плечах, и смотрит-смотрит-смотрит серебром в изумруд, и взгляд говорит все, что бледные губы не могут сказать.

       Их ломает, накрывает, и притянув Драко к себе, Гарри кладет голову на его плечо. Фред думает, что их эмоций хватит на три жизни, и боли их тоже хватит, а ещё в уголках глаз влага, и зависть шкребет когтистой лапой обратную сторону сердца. И Фред совсем не видит, полный чёрной зависти взгляд голубых глаз близнеца, направленный на этих двоих. И Джордж, который и мечтать не может, что у него будет также, потому что моральный урод, потому что любит неправильно, гадко и криво, потому что если расскажет — лишится всего. Будь у него метка, думает Джордж, все было бы легче.

— Да ты романтик, Гарри, — Фред смеётся, заталкивая кошку-зависть глубоко, и смотрит в зелёные, счастливые, полные слёз глаза. — Раньше никак не мог сказать ему?

— Иди к черту, Уизел, — бормочет Драко и вжимает себя в Гарри, или его в себя, и дышит, будто не может надышаться, будто не может дышать.

— Где Ронни? — одними губами шепчет Джордж, потому что голос может дать петуха.

— Рон на этаже, и Перси там, — Гарри шепчет тоже, сжимая эту, оказывается, очень по-человечески живую сволочь в объятьях, и прикрывает глаза. Это похоже на рай среди Ада, хотя сейчас тут сразу четыре грешника, у каждого из которых свой грех.

       Джордж хватает близнеца за запястье, но Фред уворачивается от прикосновения, и идёт вперёд, совсем не видя больной затравленый взгляд близнеца. Фред чувствует, как колет запястье, а метка растекается теплом. Он вдыхает, вдруг давится воздухом и отчего-то чувствует такую пустоту, словно все внутри выжжено. Ему кажется, что он сейчас умрёт, и прежде, чем мысль формируется до конца, его сшибает взрывной волной и осколками стены, которую разносит.

       Мир застывает, а звуки оседают вокруг, его чувства кажутся пеплом на пальцах. Джордж кричит, падая на колени, к его телу, прямо на осколки, и Перси кричит тоже, но Фред больше не слышит. Метка вдруг замолкает. Фред рад, чертовски рад, что умирает, потому что все кончается без боли, без стыда и позора. Джордж кричит, пока братья тащат его от тела такого любимого брата-близнеца, а Фред улыбается и плачет, потому что метка замолкает.

       Перси плачет, Ронни тоже, и оттягивают от его тела воющего Джорджа, но Фред отчего-то думает, что слёзы кончатся, как только его разденут для похорон, и мама, и все увидят метку, и тогда… Фред смеётся хрипло, и это смотрится жутко, потому что вместо слез по щекам течёт кровь. Фред смеётся, и вдруг замолкает. Тонкая нить, так и не найдя отклика, рвётся, обращаясь в прах.

       Сегодня 2-е мая 1998 года. Для Джорджа время застывает.

***

       Джордж сидит у кровати брата и бездумно водит кончиками пальцев по ключице, лаская метку. Фред бледный, кажется, даже веснушки на лице потускнели, а сам он лежит на койке уже третий день, словно сломанная кукла.

— Неужели тебе настолько противна сама мысль о том, чтобы меня любить по-другому, иначе? — Джордж останавлявает пальцы на ключице, поглаживая пергаментную кожу. — Тебе мерзко, да?

       Джордж вспоминает, как мама прикрыла глаза, едва увидев, чьё имя выбито на коже любимого сына; как Джинни завистливо выдохнула, увидев метку; как недоуменно Перси таращился на Джорджа, будто не понимая, почему тот ещё тут стоит, почему ему не мерзко. И только Рон, устало улыбнувшись, кивает. Словно знает что-то такое. Рональд лучше других понимает всю безысходность метки: у него на груди имя Лаванды Браун, а в сердце Гермиона Грейнджер.

— Я, знаешь, лет с тринадцати, прости Мерлин, все думал: вот будет нам по шестнадцать, и мы получим метки, и у тебя буду я, а у меня будешь ты. Я мечтал… Мерлин, мне стыдно говорить, о чем я мечтал, Фредди. С учётом того, что ты не хотел быть со мной, быть нами, ты не хотел, чтобы я был твоим соулмейтом, — Джордж шепчет брату на ухо, впервые за два года касаясь лица, волос, ресниц; Фред дышит тихо и размерянно, будто спит, а не без сознания, будто видит сон, но он болен, и если не очнется, то умрёт.

— Знаешь, я думал, что ты и Гарри — вместе. Ваши шушуканья, ваши переглядки. Чёрт! Ты даже гладил его по волосам как-то особенно, а я целовал Анджелу, думая, что ты… Вдруг… — голос срывается, переходя на шопот, и что-то ломается внутри и снаружи. — Дред… Фредди, братик, не смей меня бросать! Открой глаза, живи, и я засуну эту больную любовь куда подальше, я не заикнусь о метке, я… Я исчезну, расщеплюсь, если ты только попросишь…

       Джорджу срывает все, что только может сорвать; небо, такое синее-синее, уже упало на землю, когда любимого брата откинуло в угол и придавило уродской каменной глыбой; Джо уже не страшно, ведь страшнее чем каркающий смех, пустые лёгкие и кровавые слёзы из глаз — не будет, не станет. А потом ещё накрывало, когда сняли рубашку и наткнулись на имя; а потом в Большом Зале, когда Малфой безумно гладил грязного Поттера по груди, а тот выцеловывал своё имя на малфоевском запястье. Джинни кричит, Гермиона плачет и жмется ближе к Лонгботтому, и Джордж думает, что, Мерлин, что же с нами сделала эта война?

— Я… Я даже подумать не мог, что ты… Что мы… Я считал себя уродом, Фред, я считал, что не имею права тебя коснуться, мне было так больно…

       Рыжие короткие ресницы трепещут, и Фред открывает глаза. Смотрит: внимательно, так что синие глаза разрезают кожу, сдирают что-то внутри, а тонкие пальцы впиваются в сердце. Джордж вдруг чувствует касание на своём запястье, таком же ломком, как у брата. Любить близнеца — это извращенный нарциссизм, когда… Это так неправильно, Мерлин. Так мерзко, глупо… Искренне.

— А я считал, что это плата за мой грех: ты целуешь девушку — моя метка воспаляется, ты трахаешься с ними — меня рвет кровью. Я, Джордж, я так люблю тебя, — Фред бледный, и говорит с трудом, но Джордж слушает, и тонет, и ломается как кукла, бьётся стеклом. Воздуха не хватает, лёгкие жжёт. — Ты же тоже, да, Джорджи?

       Когда белый как мел близнец заторможенно кивает, Фред продолжает:

— Когда метка появилась, я уже знал, что она односторонняя, что мне не стоит мечтать, — Фред вдруг распахивается глаза, а в них небо, Рай, колодец, в который хочется прыгать с головой. — Ты же мой, Фордж?

— Только твой, Дред. Только твой.

       На часах хрен-знает-сколько времени. Его больше нет. Есть они — и целая бесконечная Вселенная