Филипп/Финеас (Величайший шоумен)

  — Доброе утро! — Барнум входит в шатер, по пути скидывая пальто на скамейку и надвигая Карлайлу на лицо цилиндр, закрывая абсолютно весь обзор, наслаждаясь тем, как он пытается его снять. — Надеюсь, вы готовы к триумфу? Филлип придумал восхитительную программу и, внимание... Мы едем в тур! Сама королева Виктория просит нас лично приехать и провести несколько выступлений, а также еще ряд стран ждет нас!
Парень, избавившись от шляпы, выкинув ее куда-то в сторону, встает рядом и, улыбаясь, поднимает руки вверх, пытаясь успокоить толпу актеров, чьей радости не было предела.
— Вы все потрясающие, и я очень постарался раскрыть талант каждого из вас. Мы уезжаем через месяц, вернемся сюда где-то через полгода, хотя, может, это продлится даже дольше. Предупредите родных, пакуйте лучшие костюмы — мир ждет!

***

— Не жалеешь? — Филлип складывает только что полученный белоснежный камзол в чемодан, расплачиваясь с портным. — Мировой тур это очень надолго.
— Последний раз я покидал этот город с Линд и, если бы не она, я не потерял бы все. И если бы не ты — не отстроил бы заново. Поэтому теперь я еду с тобой. — Финн улыбается, убирая такой же, как и у его коллеги, костюм. — Я должен был послушать тебя тогда, но я слишком зациклился на том, что было совершенно не важно.
— А семья? Жена, дети? — Карлайл хмурится, оборачиваясь к мужчине.
— Она вообще не поддерживает меня в том, что я вернулся к вам. Мне порой кажется, что все сгорело вместе с музеем. Ей больше не важна моя работа, все то, что я строил... Каждый день начинается с упреков в том, что свою работу я люблю больше, чем ее и с вами я провожу больше времени, чем с детьми. Тебе повезло, что ты именно с Энн, ведь, работая вместе, вы совмещаете и общение, и то, что вам нравится.
— Мы расстались. — Удивленный взгляд лишь вызывает нервный смешок. — Да, знаю, просто она никак не привыкнет к тому, что люди всегда будут смеяться над другим цветом кожи, что всегда будут те, кому будет к чему придраться. Она бросила меня, сказав, что не достойна быть со мной. — Парень проводит рукой по лицу, запуская пальцы в идеально уложенные волосы. — Она всегда говорила, что переписать судьбу невозможно и вместе нам не быть. Я понимал, что что-то подобное может произойти, просто... я надеялся, что не так скоро.
Неловкое молчание прерывает висящий в воздухе вопрос:
— Не хочешь выпить?
— Последний раз, когда я согласился на это, ты лишил меня имени, чести и наследства, но знаешь... — Карлайл улыбается, застегивая чемодан. — Именно это сделало меня тем, кто я есть. Так что это да, хочу.

***

Прижимая чужое тело к стене, Барнум не думает о том, что дома жена. Не думает о детях, которые, наверное, никогда не захотят его видеть, не думает о Энн, которая может уйти, если узнает. Не думает до тех пор, пока человек перед ним не начинает отвечать, цепляясь тонкими пальцами за белоснежную ткань рубашки.
От этого движения в голове вспыхивает осознание — если народ и смог принять женщину с бородой или мужчину, полностью покрытого татуировками, то их не примут. Он чувствует ласковые, нежные, боящиеся спугнуть, поцелуи и судорожно выдыхает — все, что происходит - неправильно. Чувство страха наступает так стремительно, что уже через секунду мужчина поднимает взгляд, видя удивленные переменой настроения глаза и отстраняется на шаг, качая головой. От алкоголя, который еще пару минут назад напрочь отбил все, что только можно, не осталось и следа.
Карлайл слышит тихое «прости» и громкий стук двери, которая закрывается за мужчиной. Сил, чтобы выйти следом, нет, поэтому он просто сползает вниз по стене, закрывая глаза. Барнум сделал все верно, не дал совершить ошибку им обоим, не дал повода для развода.
Наверное, так правильно.

***

Когда выступление было вызубрено, сумки собраны, артисты уже разошлись по вагонам, а поезд тронулся, в купе постучали. Мужчина удивленно обернулся, поднимаясь от чемодана, который разбирал. Несколько секунд раздумий прервал еще более настойчивый стук, и, открывая дверь, Финн был готов увидеть что угодно — разозленных артистов, критиков, которые как-то сюда пробрались, да даже свою жену. Но не Карлайла, который тут же толкнул его внутрь комнаты, закрывая за собой дверь.
— Думаешь, я позволю тебе так обращаться со мной? — Еще никогда парень не был зол настолько. Острые скулы выделялись еще сильнее из-за сжатых, до скрежета, зубов, а в глазах читалось лишь желание разбить собеседнику лицо. — Думаешь, игнорируя мое существование, ты что-то изменишь? Месяц, Барнум. Ты месяц даже не здоровался со мной.
— Я не...
— Я месяц, со следующего дня, бегал за тобой, как чертов идиот, пытаясь поговорить. Я пытался поймать тебя, когда ты в одиночестве, когда ты репетировал, когда уезжал домой. Месяц.
Они стоят посередине вагона в полной тишине, даже не двигаясь, довольно долго, пока мужчина не поднимает руку, чтобы прикоснуться к замершему парню. Карлайл реагирует мгновенно — хватает Барнума за края пиджака, толкая назад, пока тот не упирается спиной в небольшую барную стойку. Голубые глаза кажутся еще ярче в свете лампы над ними, а густые, темные ресницы, становятся еще красивее, намокая от слез. Мужчина пытается заговорить, но Филлип снова не дает этого сделать, прижимаясь своими губами к его. Лишь касаясь, не целуя.
Он чувствует сильные руки, которые упираются в грудь и отходит назад, болезненно улыбаясь.
— Я все никак не могу понять, что люди находят в тебе. Твоя жена, Дженни Линд, да каждый, кто общается с тобой, с ума по тебе сходит. — Когда Финн пытается подойти ближе, парень, наоборот, отходит, качая головой. — Мне не нужно, чтобы ты строил из себя что-то.

***

Все шло лучше, чем когда-либо — несколько критиков даже аплодировали стоя. Небывалый успех. Он видит мисс Линд на балконе, видит саму королеву, которая заливается смехом, аплодируя стоя и кучку придворных, которые все за ней повторяют. Артисты кланяются, счастливо улыбаясь, а Барнум, стоя рядом с Филлипом, ловит его за руку, чувствуя, как тот напрягается, еле сдерживаясь, чтобы не уйти.

***

— Да, я боюсь, если ты так хочешь! — Финн кричит, зная, что его не услышат — все празднуют феерический триумф. — Никто не станет понимать это и как-то оправдывать.
— Ты создал цирк уродов, Барнум. Почему люди смогли принять негров как равных, а подобное — нет? — Они замолкают и Филлип делает шаг навстречу, приподнимаясь, чтобы хотя бы относительно быть одного роста с мужчиной перед собой. — Почему ты не побоялся показать миру их всех, но боишься показать себя?

***

Нежный поцелуй куда-то по линии челюсти сводит с ума, голова кружится и это явно не от выпитого алкоголя. Чужие губы проходятся по оголенному плечу, затем вниз, зубы несильно, но ощутимо, прикусывают ключицу, и мужчина не выдерживает и наконец негромко втягивает воздух сквозь зубы, кожей чувствуя чужую улыбку. Руки некуда деть, потому что если он коснется человека, что сидит буквально на нем, связь с реальностью окончательно потеряется. Повернув голову к окну, до побеления костяшек сжимая пальцами дорогую кожу на сидениях, Барнум закрывает глаза, не думая о том, что сейчас происходит, когда ловкие пальцы расстегивают его рубашку окончательно. Он чувствует, как его голову отворачивают от окна, а теплый воздух расходится у собственных губ, когда знакомый, невероятно красивый голос раздается совсем, максимально близко.
— Пожалуйста, не отворачивайся.
Но глаза открывать не хочется, как и признавать то, что перед ним действительно тот, кто в данную секунду со всей нежностью, на которую способен, касается губами его собственных, втягивая в чувственный поцелуй. Слишком интимный для того, чтобы о нем кто-то знал и слишком искренний, чтобы всю жизнь скрывать это. И от этого руки сами собой, медленно, но ощутимо-сильно, проходятся по обтянутым дорогой тканью ногам, поднимаясь выше, забираясь под белоснежную рубашку, проводя по накаченному телу.
— Господи, Барнум... — Из-за этих действий тихий стон срывается с губ и молодое тело льнет еще ближе, сильнее обхватывая ногами бедра сидящего под ним человека. Именно этот звук выводит из транса и, открыв глаза, встречаясь с невероятно ясными, голубыми глазами, Финн улыбается, снова втягивая парня в поцелуй.

***

— Мы же не могли оставить его там, да? Ну, уехать без него или типо того. — Энн сидит за столом, подперев рукой голову, осматривая толпу артистов, которые собрались в небольшом вагоне-столовой.
— Барнум с ним носится, как с ребенком, если бы мы его и оставили, то он убил бы нас тем же вечером. — Том сидит на столе, свесив крохотные ноги вниз, держа специально сделанный для него маленький стакан. — Хотя стоп, самого Финнеаса вообще кто-нибудь вчера видел?
— Я видел. — Даблю Ди заходит в вагон, выхватывая из рук сестры стакан, залпом выпивая содержимое. Всего лишь чай. Черт, лучше это было бы что-то покрепче.
— Все в порядке? Он вообще живой?
— Я не проверял.
Все еще сидящий на столе карлик поднимается, спрыгивая вниз:
— Ты что-то скрываешь, здоровяк. Я конечно не говорю о том, что ты его грохнул, пока он спал, но все же.
— Я просто даже не уверен, что имел право на то, чтобы это делать. Боюсь, если Барнум узнает, что я вам сказал, то грохнут меня.
— Ты перестанешь нас путать сегодня или нет? — Энн забирает свой стакан назад, и, убеждаясь, что он пуст, ставит его на стол, складывая руки на груди. — Может, ты просто покажешь?

***

Увидеть Филлипа мертвым было бы даже как-то менее удивительно, чем на кровати, в обнимку с мужчиной. С Барнумом. Даблю Ди буквально за секунду до полного краха успевает закрыть Тому рот рукой, потому что любой звук может разбудить, а громкие, ехидные комментарии, сейчас точно были бы ни к месту. Толпа людей в дверном проеме, конечно, тоже не самые тихие люди, но слов нет ни у кого, даже дышать трудно, поэтому им действительно удается уйти незамеченными.

***

— Доброе утро. — Финн входит в вагон, лучезарно улыбаясь и, не замечая какой-то натянутой подавленности, берет себе чай со стола.
Каждый хочет сказать хоть что-то, но любое предложение кажется слишком абсурдным, поэтому все молчат. Но не очень долго. Первым не выдерживает, естественно, Том.
— Откуда такой счастливый? — Получив все внимание на себя, парень ехидно улыбнулся, наслаждаясь испугом окружающих. Ставя стаканчик на край стола, который уже считался его собственностью, он облокотился на лежащий на гладкой поверхности цилиндр. — Доволен проделанной работой?
Это кажется слишком двусмысленным для всех, кроме самого Барнума, поэтому его ответ лишь вызывает несколько улыбок.
— Да, конечно! Вы все удивительные, то, что мы сделали, произвело фурор, мы...
— А удивительнее всех Филлип. — Энн игнорирует пинок под столом, натянуто улыбаясь. Вот теперь уже прямее некуда.
— С чего бы это? — Парень заходит буквально в ту же секунду, как девушка открывает рот, поправляя шарф на шее, который, в теории, должен был не привлекать внимание, но выполнял прямо противоположную функцию.
— О, спящая красавица. А шарф зачем? Простудился?
По вагону проносится новый смешок и оба парня испуганно переглядываются. От улыбок не осталось и следа.
— Да расслабьтесь вы. — Лутс как-то чересчур незаметно для человека с ее весом подходит со спины, хлопая мужчин по плечам. — Мы все тут те еще фрики, а вы как-то выделялись на общем фоне. Теперь все встало на свои места.
— Да, расслабься, Барнум. — Том улыбается, обводя взглядом присутствующих. — Хоть кто-нибудь из нас хоть раз предал тебя? И ты, пижон с голубыми глазками, снимай свою тряпку с шеи и подними голову — гордо, как мужчина. Ты стесняешься родных людей?
Женщина улыбнулась, все так же придерживая парней за плечи.
— Вы дома, ребят. Не забывайте об этом. Тут каждый найдет свое место, ты, кажется, так говорил?