Барнум/Карлайл

  — Господи. — Карлайл в очередной раз споткнулся обо что-то, что лежало на полу, врезаясь в Лутс. — Прости! Я тебя не заметил.
— Меня? Не заметил? — Женщина расхохоталась, хлопая парня по плечу. — Да ты шутник, друг мой.
Парень неловко улыбнулся, через секунду вспоминая, что, вообще-то, шел за Барнумом. Будучи гениальным сценаристом, он также прекрасно пел, танцевал, целовался, придумывал головокружительные афиши, отлично выглядел, мог найти выход из любой ситуации, но из комнаты — боже упаси. Иногда казалось, что с его неуклюжестью и рассеянностью невозможно даже ходить прямо, но это только до тех пор, пока он не появлялся на сцене.
— Так о чем мы говорили? — Слава богу, догнать мужчину удается без травм. — А, точно, дети. Так почему ты не хочешь, чтобы они с нами работали? — Черетти, Филлип и обе дочери Финнеаса жили все в том же доме, а огромная любовь к очаровательному Карлайлу довольно быстро заставила детей принять его как родного. — Они же безумно талантливы, они бы стали звездами!
— Я в этом не сомневаюсь, только это все еще шоу чудаков и «уродов», а девочки ни то, ни другое. — Мужчина улыбнулся Тому, мимо которого буквально пронесся, обходя шатер по кругу.
— А меня ты почему взял тогда? Ты же не мог знать, что я... мы... ну, ты понял. Я что, особенный?
— Ну конечно ты особенный. — Резкая остановка приводит к тому, что парень, не сбавляя скорости, влетает в спину своего мужа, роняя на пол планшет с кучей листов на нем. — Кто еще, кроме тебя, может с такой завидной регулярностью не замечать людей и предметы вокруг себя.
— Может быть кто-то, кто, будучи мужчиной, на голову ниже всех своего пола вокруг и даже тебя?
— Да брось, Карлайл, серьезно? Ты пытаешься оправдаться ростом? — Слова Тома как всегда вызвали смех у всех, кто сейчас слышал этот разговор. — Я тогда, наверное, и до пятнадцати бы не дожил — не заметил табуретку, и все, умер.
— О, господи, перестаньте, будьте хоть немного серьезнее. — Смех смущает, поэтому приходится опустить глаза, хмурясь. Прошло столько времени, а никакого уважения.
Однако настроение меняется в секунду, когда листы, которые только что были разбросаны по полу, уже оказываются перед его лицом, протянутые Барнумом. Его сияющая улыбка, в которой было столько искренней радости, не могла оставить равнодушным никого, а уж тем более тех, кто знает его уже почти пять лет.
— Пожалуйста, улыбнись и перестань расстраиваться. Они же шутят! Все тебя тут просто обожают. — Быстрый поцелуй в губы окончательно заставляет Карлайла потеряться, поэтому он даже не слышит «буду вечером» и «передай девочкам, что я их люблю». Однако из транса выводит, как обычно, вечно радостная Лутс.
— Смотрю я на вас и думаю — и как только вы уживаетесь. Такие разные, но так удивительно общаетесь, с ума сойти.
— Поэтому и уживаемся. — Филлип улыбается в ответ, пытаясь разложить листы в том порядке, в каком они были изначально. Безуспешно, потому что один из них вылетает в сторону, и только это можно было бы назвать поводом для разочарования, как в шатер входит Черетти, поймавшая лист на лету.
— И снова ты все теряешь. — Блондинка лучезарно улыбнулась, протягивая бумагу парню, в чьих глазах было просто море благодарности — он бы никогда в жизни не вышел из этой ситуации без последствий, если бы не она. — Как дела? Как Барнум?
— Отлично. Он пошел... куда-то пошел.
Их отношения можно было назвать идеальными. Черетти смирилась, сказав своему, уже бывшему, мужу, что счастлива просто быть рядом с ним, потому что его отношение к ней никак не поменялось. Разве что, теперь они были максимум брат и сестра — поцелуи заменились объятиями, а ей спать приходилось в одиночестве. Но он хотя бы был рядом, да и та детская клятва, которая так въелась в голову — всегда быть рядом, всегда поддерживать...
— Что ж, я просто заглянула узнать, как вы. Я надеюсь, вы оба не забыли, что завтра обещали провести весь день с детьми? — Получив виноватый взгляд, женщина закатила глаза. — И да, Филлип, не приноси столько конфет — дети все зубы себе испортят.
— Ой, какой ты милый, глазастик. — Том ехидно поиграл бровями, наслаждаясь закатыванием глаз голубоглазого артиста. — Поэтому Барнум от тебя и без ума, ты же как самый настоящий ребенок. Прямо таки «папина принцесса», только не ребенок и не его.
Игнорируя буквально согнувшихся от смеха людей, Карлайл постарался скрыть алеющие щеки и кивнул артистам в сторону сцены, громко, командным тоном, оповестив весь шатер — «За работу!»

***

— Я серьезно, они меня ненавидят. — Уже неизвестно какая по счету рюмка звякает о стол, оповещая бармена о том, что пора наливать следующую. — Они постоянно, каждую секунду, находят повод, чтобы как-то подшутить надо мной.
— Да брось, они же циркачи. У них смысл жизни в том, чтобы шутить. — Барнум так же не считает нужным следить за тем, сколько алкоголя вольется в его организм. — А ты просто мило смущаешься и позволяешь им все это.
Сильные пальцы аккуратно сжимают стеклянную рюмку, поднося ее к губам, опрокидывая в себя новую порцию янтарной жидкости и Карлайл замирает, не в силах произнести ни слова.
— Все нормально?
— Да, я просто... задумался.

***

Мягкие губы двигаются без особого напора, позволяя мужчине перед ним вести. Горечь выпитого алкоголя приятно отрезвляет, помогая хоть как-то оставаться в сознании.
Сухие, но теплые — Барнум целует медленно, стараясь запомнить момент, запомнить это ощущение спокойствия. Пальцы, давно запущенные в кудрявые волосы, сжимают вьющиеся локоны с красивой, картинной страстью, когда Барнуму все же удается углубить поцелуй, удерживая тающее тело за талию. Полу-стон стыдливо срывается с губ, когда мужчина переходит с поцелуями ниже, проходясь по оголенному плечу, затем по ключицам и заканчивая трогательной шеей, на которой из раза в раз хотелось оставить все больше ярких отметин. Мое.
Разница в росте сводит с ума, а от ловких пальцев писателя, которые так правильно сжимают короткие волосы на затылке, кружится голова — каждое движение выверено четкое, словно отработанное уже тысячу раз, словно это танец, а не богохульство. Говорить ничего не требуется, даже любой звук, кажется, может разбить стеклянную ночную тишину забытой богом и людьми улочки, в которую мало кто из уважающих себя согласился бы заглянуть, но именно тут, вдалеке от глаз и ярких вспышек фотоаппаратов, вдалеке от софитов и громких аплодисментов, от всего, что окружало каждый день, они могли побыть собой. Даже зная, что их уже приняли, даже зная, что все в порядке — никто не мог до конца поверить, что скрываться больше не надо.
Когда мужчина снова обхватывает своими губами чужие, чувствуя, как отзывчиво прижимается молодое тело напротив, поцелуй удается углубить и что-то новое, до этой минуты не присутствующее сегодня вечером, заставляет обоих сладко выдохнуть, переводя дыхание, чтобы вернуться к поцелуям с новым напором. Глаза привычно закрыты, отчего ощущения кажутся лишь сильнее, отчетливее, приятнее, а губы вслепую, но как всегда правильно, одновременно двигаются, словно знают куда, что, как. Цепкие пальцы давно превратили и без этого непослушные волосы в еще большее безобразие, пытаясь притянуть их обладателя еще ближе, чтобы чувствовать всем своим существом эту защищенность, эту абсурдную правильность происходящего, эту любовь.
Парень дергается вперед, когда чужие зубы слегка прикусывают язык, два тела соприкасаются, вызывая у их обладателей новый рваный вздох.
— Финн, пожалуйста, остановись — я не дойду до дома в таком состоянии. — Глаза закатываются, а рот открывается в немом стоне, когда мужчина, вопреки просьбам, проводит рукой по ширинке, которая, казалось, была оттянута до предела. — Барнум... Люди...
— Тут никого нет и не будет. — Легкое касание куда-то в висок сводит с ума еще больше и если бы не рука, придерживающая за спину, прижимая сильное тело к себе, парень точно оказался бы на грязном асфальте старой улицы. — Брось, ты уже давно не тот, кто стесняется подобного.
Хочется возразить, напомнить про знатное происхождение и про остатки чести, но получается лишь тихий, невероятно непристойный стон, потому что теплая рука продолжает двигаться по спрятанному тканью органу, только теперь уже ощутимее, сильнее. Аккуратные пальцы последнее, что поддается контролю, поэтому, сжимая накачанные руки, цепляясь за них как за последнее, что не дает сойти с ума, Карлайл тихо чертыхается, чем вызывает нежный смешок и ту самую, удивительно красивую, улыбку, куда-то в шею.
Удается откинуть голову к холодной стене, затылком ощущая шершавый камень, из которого отстроен серый, безвкусный дом, чьи окна, хвала небесам, выходят не в эту сторону. В голове пусто, нет абсолютно ничего и даже если бы на них сейчас смотрели его родители, он не вспомнил бы и их имен.
Но рука останавливается, прекращая развратные движения и удается хоть немного отдышаться, глотая холодный, обжигающий воздух, который, к сожалению, никак не помогает отвлечься. Легкие, практически ничем не отличающиеся от обычных касаний, поцелуи, словно пытаются успокоить, проходясь по только что помеченным местам, а сводящие с ума движения возвращаются. На этот раз они еще интереснее, еще новее, потому что вместо теплой ладони костяшки тонких пальцев, которые проводят, надавливают, вызывая новые стоны, которые растворяются в поцелуе. Уже не нежном и волнующем, как сначала — на этот раз мужчина будто хочет окончательно свести с ума, заставить остатки сознания навсегда раствориться в этом моменте. Губы не теплые, горячие, как и воздух вокруг, как и тела, которые прижимаются все сильнее друг к другу, как и, кажется, стены с плиткой на грязной мостовой. Совокупность всего, рук и поцелуев, закрытых глаз и тяжелого дыхания, сладких стонов и тишины вокруг, все это действует так сразу и так ново, что уже через пару секунд Барнум нежно целует постепенно отходящего от пережитого удовольствия парня куда-то в волосы, чересчур счастливого для того, кто только что окончательно лишился былой чести и достоинства.

***

— Девочки! — Финнеас радостно целует дочерей по очереди, счастливо улыбаясь, когда их длинные волосы касаются его рук, которые со всей любовью, которая возможна, сжимают хрупкие тельца.
Уже через секунду дети бросаются к Карлайлу, который, жмурясь и стараясь не краснеть так сильно, как-то очень скованно обнимает их.
— Филлип, все нормально? Ты выглядишь так... помято. Ты хорошо себя чувствуешь? — Черетти пытается подойти ближе, чтобы дотронуться до красных щек и лба — вдруг температура? Но парень отходит на несколько шагов назад, натянуто улыбаясь:
— Все хорошо, я просто слишком много выпил. Пойду схожу в душ, а то я умудрился упасть и не заметить лужу... — На этих словах парень многозначительно смотрит на мужчину, который очень старается выглядеть серьезно, потому что «ну боже, ты что, упал в нее только верхней частью брюк?» -...и немного промок. Это пустяк, я сам застираю.

***

И пускай Черетти действительно поверила в это из-за рассеянности молодого актера, пускай Барнум ночью ответил за эту маленькую пакость по всем параметрам, пускай дети ничего не заметили, а Филлип чуть не сгорел со стыда.
Пускай.
Главное, что они счастливы.
Ведь настоящее счастье не цирк — тут не подделаешь.