Глава 5. Две стороны

Две недели пролетели как один странный, вывернутый день. Казалось, само время решило сыграть с ними злую шутку.
Рома не отходил от Маши. Стоило ей появиться, как он, словно притянутый невидимой нитью, оказывался рядом. Когда она начинала говорить, он забывал обо всем, наклонялся к ней, впитывая каждое слово. Его взгляд был прикован к её лицу, а когда она уходила, он вскакивал, чтобы проводить, словно боялся, что она растворится в воздухе.
Миша, наблюдавший за этим со стороны, цинично бросил за спиной Ромы:
— Он её караулит. Как пёс. Глаз не сводит.
— А ты бы сводил? — усмехнулся Марк, тоже заметивший эту странную одержимость. — Она ведь красивая.
— Дело не в красоте, — тихо возразила Ангелина, сидевшая рядом и слышавшая их разговор. В её голосе звучала тихая грусть. — Он сам не свой. Будто пытается заклеить дыру в себе куском скотча.
— Ты всё усложняешь, — отмахнулся Миша, предпочитая не видеть очевидного.
— Я смотрю и вижу.
Диана промолчала, но её сочувствующий взгляд подтверждал слова Ангелины. Раньше Рома был искрой компании: вездесущий, громкий, смешной, он заряжал всех своей энергией. Теперь он затих. Улыбка ещё появлялась, но стала другой — не открытой, не солнечной, а какой-то защитной, словно маска. Он будто прятался за Машей, используя её как щит от мира.
И при этом Арсений вдруг начал проводить в компании больше времени. Раньше он был тенью: сидел в своём кресле, уткнувшись в телефон, и уходил раньше всех, словно не желая быть замеченным. Теперь же задерживался. Включался в общие разговоры, пусть и говорил немного, но его присутствие стало ощутимым. Однажды даже согласился сыграть в настолку и выиграл, немало удивив Марка, знавшего его как человека, избегающего соревнований.
— Ты чего такой активный? — спросил Миша как-то вечером, с любопытством разглядывая Арсения.
— А что, нельзя? — Арсений пожал плечами, стараясь выглядеть непринуждённо.
— Можно. Просто раньше ты был...
— Что — раньше?
— Ну... молчаливый.
— Устал молчать.
Миша не понял, о чём тот говорит, но почувствовал, что за этими словами скрывается нечто большее, чем просто усталость. Переспрашивать не стал.
Арсений оставался в компании даже тогда, когда Рома, словно по расписанию, уходил провожать Машу. Он сидел, пил чай, слушал болтовню Димы, иногда отвечал на вопросы Ангелины, которая изучала его с интересом редкого экспоната.
Он не смотрел на дверь, когда Рома уходил. Не спрашивал, куда они пошли. Не реагировал. Но Марк знал брата. Он видел, как Арсений сжимает кружку, когда Рома встаёт и идёт к выходу. Как на секунду замирает, словно пытаясь удержать дыхание, а потом продолжает разговор, будто ничего не произошло, но в его глазах мелькала боль.
— Ты с ума сходишь? — спросил Марк однажды, когда они остались на кухне вдвоём, в оглушительной тишине.
— В каком смысле? — Арсений старался не смотреть брату в глаза.
— Ты сидишь здесь, будто ничего не происходит, а сам, я знаю, каждую секунду думаешь о нём. О том, как он уходит к ней.
— Я не думаю, — Арсений поставил кружку на стол с глухим стуком. — Я просто... пытаюсь быть здесь. А не там.
— Где «там»? — Марк настаивал, чувствуя, что брат на грани.
Арсений не ответил. Он просто смотрел в пустоту, словно пытаясь найти там ответы, которых не было. Марк вздохнул. Он видел, как брат замыкается, возводя невидимые стены, которые сейчас казались неприступными. Арсений страдал, пытаясь заглушить боль, но это лишь усугубляло его состояние.
Рома и Арсений находились в одной комнате, но словно в разных измерениях. Рома, рядом с Машей, старательно избегал взгляда на пустое место, где раньше сидел брат, будто боясь увидеть там зияющую пустоту. Арсений же, в кругу друзей, был поглощен одной мыслью, терзающей его, как заноза под кожей.
Оба страдали. Один прятал боль за нарочитой близостью с Машей и попытками казаться счастливым, другой – за показной активностью и фальшивой безмятежностью.
Диана, наблюдая за братьями, словно живущими в параллельных мирах, сказала Мише:

— Они как два поезда, идущие навстречу, но свернувшие не на ту ветку. Теперь едут параллельно, видят друг друга, но не пересекаются. Их пути разошлись, и кажется, нет способа их снова соединить.
— Философское заявление для одиннадцати вечера, — попытался разрядить обстановку Миша.
— Это правда.
— Знаю. И это самое ужасное.
В воздухе повисло молчание, наполненное невысказанными словами и невыплаканными слезами. Каждый чувствовал эту невидимую пропасть между Ромой и Арсением, и никто не знал, как её преодолеть. Следующие дни обещали быть такими же тягучими и болезненными, как и предыдущие, в этом странном, вывернутом круге их общей беды.