Глава 9. Озарение

— Ты... — Арсений выдохнул. Голос куда-то подевался, слова никак не хотели складываться.

— Ты чуть не разбился, — Рома тут же его перебил. Голос его, надо же, звучал совсем хрипло, будто не его, ну совсем не так, как Арсений привык. — Я поймал тебя.

Он что-то говорил, а сам всё ещё крепко держал Арсения за запястье. Пальцы вцепились так, что аж побелели, но Рома, кажется, этого или вовсе не видел, или просто не желал замечать.

— Зачем? — тихонько спросил Арсений. Вопрос, ну какой-то совсем нелепый, он и сам это чувствовал.

— А ты, что, так и не понял? — Рома усмехнулся, но усмешка вышла какой-то нервной, дрожащей, вовсе не его обычный весёлый смешок. — Я просто не мог позволить тебе упасть. Вот никак не мог. Понимаешь? Не мог же я просто стоять, смотреть, как ты летишь туда, вниз.

— Но ты же мог сам разбиться.

— А я и не разбился! — Рома почти выкрикнул это. — Я тут. Мы оба тут. Живы. Целы.

Они замолчали. Просто смотрели, не отрываясь, друг на друга. Будто время вдруг застыло на месте.

А снизу уже неслись Диана с Димой. Марк с Мишей стояли чуть поодаль, кажется, совсем не понимая, что им сейчас делать — подходить поближе или дать им просто немного пространства.

— Рома, — произнёс Арсений. Голос его вдруг стал совсем тихим, почти шёпотом.

— Что?

— Отпусти мою руку.

Только сейчас Рома и заметил, что так и держит крепко Арсения за запястье. Разожмёт пальцы он, конечно, не сразу. Сначала взгляд его упал на собственную руку, будто он её и не узнавал вовсе. А потом, медленно, словно преодолевая невидимую преграду, отпустил.

Арсений поднялся, отряхнулся немного — провёл ладонями по коленям, локтям, рукам. А потом отошёл к самой стене, повернувшись спиной к остальным.

Рома же так и остался сидеть прямо на полу, не отрывая взгляда от его спины.

И вот тут-то вдруг всё и понял.

Всё. Вот вообще всё, что так усердно старался не замечать. От чего бежал изо всех сил, что каждую ночь отрицал, лёжа в кровати и уставившись в потолок.

Он совсем не хотел, чтобы Арсений упал. И не хотел, чтобы ему было больно. Да и представить себе мир без Арсения он попросту не мог. Где не стояло бы вот этого кресла у окна. Где не звучал бы тот спокойный голос, способный легко осадить любую, даже самую безумную его, Ромы, идею. Где не было бы этих серых глаз, что порой смотрели с такой леденящей холодностью, а иногда — так тепло, что в них хотелось просто нырнуть и раствориться.

Он так хотел, чтобы Арсений был всегда рядом. Каждый божий день. Пусть даже со своим совершенно непроницаемым лицом, со своим вечным телефоном в руке, со своей бесконечной занятостью.

Потому что Арсений оказался единственным, кто держал весь его мир в каком-то хрупком, но равновесии. Единственным, кто просто не давал всему вокруг рассыпаться, разлететься на мелкие кусочки.

«Я люблю его», — эта мысль, такая чистая, такая оглушительная и такая окончательная, вдруг пронеслась в голове у Ромы.

И вот тогда он, наконец, понял: этого признания он боялся, пожалуй, куда сильнее, чем просто падения с той самой пятого этажа.