Глава десятая. Цена молчания
Год 22-й, месяц Хойака, день второй
Прошло без малого два года с последней записи в этом свитке. Не оттого, что нечего было писать, - оттого, что рука отказывалась держать калам, стоило мне сесть, чтобы записать то, что произошло. Сегодня заставляю себя. Молчание и без того отняло у меня слишком многое, чтобы отдавать ему ещё и эти страницы.
Началось с малого - так начинается всякая беда, которая после кажется неотвратимой, будто иначе и быть не могло. Сененмут, готовя отчёт по последним расходам на храмовое строительство, пришёл ко мне озабоченным - не встревоженным ещё, лишь озабоченным, как человек, заметивший трещину в стене, которую пока рано считать угрозой всему зданию. Он сказал: цифры не сходятся. Электрума, отпущенного со складов на покрытие обелисков, оказалось меньше, чем должно было остаться после завершения работ, а записи о расходе не объясняют разницы. Он попросил времени - разобраться самому, прежде чем тревожить меня недоказанными подозрениями.
Я дала ему это время. Видят боги, лучше бы я не медлила ни дня.
Через две недели меня вызвали - не я сама созвала совет, а совет жрецов Амона, воспользовавшись правом обращаться к царю напрямую в делах, касающихся храма, потребовал моего присутствия немедленно. Я вошла в зал и увидела то, чего не ожидала увидеть: Сененмута, стоящего не рядом со мной, как стоял он на всех советах прежде, а перед советом жрецов, как стоит обвиняемый перед судьями.
Обвинение было предъявлено с той гладкостью, что выдаёт долгую подготовку под видом внезапного открытия. Хранитель печати, управитель построек Сененмут, говорили жрецы, годами присваивал храмовое золото и электрум под видом расходов на строительство, подделывая записи собственной рукой - благо, подпись его стоит почти на каждом документе, ибо он единственный, кто ведал всем расходом материалов. В доказательство предъявили свитки с цифрами, которые я, как ни вглядывалась, не могла опровергнуть с ходу - слишком сложна была вязь чисел, слишком уверенно жрецы указывали на нужные строки.
Сененмут отвечал спокойно, как отвечал бы невиновный, - но спокойствие его в глазах совета выглядело как холодная наглость человека, слишком долго избегавшего наказания. Он сказал то же, что говорил мне двумя неделями раньше: цифры действительно не сходятся, но он лишь начал разбирательство, а не совершал хищения, и готов доказать это, будь ему дано время и доступ к первичным записям складов. Жрецы возразили: записи складов - вот они, перед советом, и ни одна не свидетельствует в его пользу.
Я сидела на троне, слушая это, и чувствовала то, чего не чувствовала со дня моей коронации, - бессилие. Я знала этого человека без малого двадцать лет. Я знала цену его слову лучше, чем цену слову любого жреца в этом зале. Каждой жилкой существа своего я была уверена: он не крал. Но уверенность сердца - не доказательство перед советом, вооружённым свитками и цифрами, а против него - лишь моё слово, которое сам предмет обвинения давно превратил в оружие против меня же: разве не станет мой голос в его защиту немедленно истолкован как голос не царицы, взвешивающей истину, а женщины, защищающей возлюбленного?
Я не решилась произнести те слова, что рвались из груди, - что верю ему безоговорочно, что готова сама вести розыск истинных виновных. Один из старших жрецов, будто прочтя мои мысли прежде, чем я успела их облечь в слово, произнёс тихо, но так, чтобы услышали все: «Пусть боги рассудят это дело беспристрастно - без вмешательства чувств, недостойных святости суда над храмовым имуществом». Слово «чувств» он произнёс с той едва уловимой тяжестью, что не оставляла сомнений - намёк был понят всеми в зале, даже теми, кто прежде мог сомневаться в справедливости слухов о нас.
В тот миг я поняла: если я встану на его защиту открыто, я не спасу его. Я лишь подтвержу перед всем двором то, что до сих пор оставалось шёпотом, - и этот шёпот, ставший криком, уничтожит не только Сененмута, но и меня саму, ибо жрецы Амона, давшие мне трон мифом о божественном рождении, тем же дыханием могут и отобрать его, назвав царицу недостойной своего сана.
Я вынесла решение, за которое, знаю, не прощу себя до конца дней, хотя и понимаю сегодня, вспоминая ту ночь, что иного пути передо мной не было. Я объявила: дело будет передано на внутреннее разбирательство при храме, Сененмут отстраняется от всех должностей до его завершения, а завершения этого, как я подозревала уже тогда, жрецы не намеревались давать никогда. Не осуждение. Не оправдание. Тишина, растянутая на годы, - самое действенное оружие, какое может измыслить власть против человека, которого не может уничтожить прямо, не порождая мученика.
Он посмотрел на меня после оглашения - один только раз, и я не забуду этого взгляда до самой Дуат. Не было в нём ни упрёка, ни мольбы. Было понимание - то самое понимание, за которое я когда-то и полюбила этого человека: он видел то же, что видела я, - что у царицы не было иного выбора, не разрушив себя вместе с ним. Он поклонился, как кланяются царю, а не как прощаются с возлюбленной, и вышел из зала.
Я не видела его с того дня. Не смею послать за ним открыто - любой шаг в его сторону жрецы истолкуют как признание вины перед их обвинением, как попытку тайно сговориться с обвиняемым в обход суда. Я узнаю о нём лишь через доверенных слуг, скупыми словами: жив, здоров телом, хотя, говорят, замкнут и мало говорит с тех пор, как поселился в доме на окраине Фив, вдали от построек, которые сам поднимал из земли камень за камнем.
Ниши в моём храме, где высечено его коленопреклонённое изображение, я не велела уничтожить, что бы ни шептали жрецы. Пусть это будет моей единственной явной изменой их приговору - молчаливой, как и всё в этом деле, но неотступной, как сама гора, из которой вырос этот храм.
Хатшепсут.
---
Пояснения к главе
*Хойак* - четвёртый месяц египетского календаря, приходящийся на сезон Ахет (разлив Нила); в этот месяц отмечались важные религиозные праздники, связанные с культом Осириса.
*Хранитель печати* - см. пояснение к главе четвёртой: высокая придворная должность, дававшая право заверять государственные документы от имени царя.
*Внутреннее разбирательство при храме* - практика передачи спорных дел, связанных с храмовым имуществом или персоналом, в ведение самого жреческого сословия, минуя обычный царский суд; давала жрецам значительную автономию и влияние в подобных делах.
*Ниши с изображением просителя* - распространённая в древнеегипетской традиции практика, при которой приближённые царя получали право оставить в храме собственное изображение в молитвенной позе - так называемую «статую-посредника», через которую проситель мог вечно возносить молитвы вместе с посетителями храма.