Глава пятая. Дочь Амона

Год 20-й, месяц Тота, день двенадцатый

Есть решения, которые вызревают не в один миг озарения, а исподволь, как зерно под илом после разлива - невидимо снаружи, пока однажды утром не проклюнется росток, и все вокруг ахнут, будто чуда не ждали, хотя земля готовилась к нему всю зиму.

Так вызрело и моё решение стать не супругой бога, не регентшей при царе, а самим царём.

Не помню точного дня, когда мысль эта перестала быть кощунством даже для меня самой и превратилась в замысел. Помню лишь разговор с Сененмутом поздним вечером, когда я, кажется, впервые произнесла это вслух - не как безумие, а как вопрос: почему нет? Он не отшатнулся, как отшатнулся бы иной царедворец, услышав от женщины такие слова. Он спросил лишь одно: «Кто скажет Египту, что богам это угодно?» Вопрос практика, а не мечтателя. Я поняла - не в праве дело. Дело в том, как это право доказать.

Жрецы Амона были ключом. Без них любое притязание рассыпалось бы прахом при первом же ропоте черни, помнящей, что фараон - мужчина, воин, охотник, а не женщина в тонких одеждах, воскуряющая благовония в святилище. Мне нужен был не закон - закона такого не существовало, ни в мою пользу, ни против меня. Мне нужен был миф, столь же прочный, как камень пилонов.

И миф был создан - я не стану скрывать от свитка моего долю расчёта в этом деле, хотя сама верила и верю в него не меньше, чем самый простодушный крестьянин у порогов Нила. Жрецы, по моему велению, составили сказание: будто сам Амон, приняв облик моего земного отца Тутмоса Первого, вошёл ночью в покои матери моей, царицы Яхмос, и зачал меня - не как дочь смертного, а как дитя бога, рождённое для трона по праву крови небесной, а не только земной. На стенах храма в Дейр-эль-Бахри, который Сененмут уже поднимал из скалы камень за камнем, велела я высечь эту повесть в рельефах - бог, шествующий к моей матери, повитухи, принимающие младенца-бога, сам Амон, представляющий меня богам как будущего владыку Обеих Земель.

Пусть говорят - ложь. Я отвечу: не бОльшая ложь, чем та, в которую верит всякий фараон, называя себя живым воплощением Гора на престоле. Все цари лгут этой ложью. Я лишь сказала её громче, потому что мне, женщине, нужно было больше, чем мужчине, чтобы в неё поверили.

День коронации помню так ясно, будто это было вчера, а не двадцать без малого лет назад. Жрецы возложили на меня двойную корону - белую Верхнего Египта и красную Нижнего, соединённые в одну, как соединялись они на голове всякого фараона со времён Менеса. Мне подали церемониальную бороду - плетёную, накладную, ту, что носили изваяния богов и все цари до меня, - и я надела её без дрожи в руке, хотя чувствовала, до чего странно тяжела эта полоска плетёных волос на подбородке женщины.

С той поры на рельефах и статуях меня стали изображать в облике фараона - в набедренной повязке, с обнажённым торсом, как подобает царю-воину, с той же бородой, с теми же символами власти, что и у мужчин, правивших до меня. Я знаю, что говорят чужеземные путники и, может быть, скажут потомки, увидев эти изваяния: почему царица велела превратить себя в мужчину на камне? Отвечу тем же свитку, которому ничего не таю: не тщеславие в том было и не отречение от женской природы. Египет за три тысячи лет не выработал языка, чтобы изобразить женщину на троне фараона иначе, чем изображали фараонов всегда. Мне нужно было говорить на языке власти, который поймут все - от жреца до последнего землепашца. Я говорила на языке трона, а не на языке своего тела.

Двор принял коронацию не единогласно - солгу, если напишу иное. Были те, кто склонился сразу, увидев в этом волю богов и здравый смысл при слабом ещё мальчике-соправителе. Были и те, чьи лица я помню и поныне - застывшие, вежливые, но полные того же холода, что застывает на воде перед первым инеем. Они не смели возразить вслух. Но я знала: молчание их - не согласие, а ожидание. Многие из них, подозреваю, обратили взгляды не на меня, а на маленького Тутмоса, растущего где-то в покоях, ожидая дня, когда он подрастёт настолько, чтобы вспомнить, чей трон я ныне называю своим.

Тутмос - мой пасынок, мой соправитель по титулу - остался царём и при мне, имя его продолжало стоять рядом с моим на памятниках, как стояло и прежде. Я не отняла у него имени. Я лишь встала впереди него в очереди богов, где прежде, по всем законам предков, должен был стоять он один.

Не берусь судить, простят ли меня боги за эту хитрость с рождением от Амона. Но если и солгала я перед людьми, то не перед богами - ибо кто, как не боги, дал мне ум достаточный, чтобы стать царём, раз уж не дали для этого мужского тела?

Хатшепсут, дочь Амона, царь Верхнего и Нижнего Египта.

---

Пояснения к главе

*Гор* - бог неба и царственности в облике сокола; каждый фараон считался его земным воплощением, и это отождествление было одной из основ божественной легитимации царской власти в Египте.

*Менес* - легендарный первый царь, объединивший Верхний и Нижний Египет и основавший единое царство; его имя связывалось с истоками самого института фараоновской власти.

*Двойная корона* (пшент) - символ власти над объединённым Египтом, соединявшая белую корону Верхнего Египта (хеджет) и красную корону Нижнего Египта (дешрет).

*Обе Земли* - устойчивое древнеегипетское обозначение объединённого царства, Верхнего и Нижнего Египта, часто встречающееся в царской титулатуре.

*Церемониальная борода* - накладная плетёная борода, атрибут царской и божественной иконографии в Египте; её носили статуи богов и фараоны независимо от пола, как символ власти, а не биологического признака.