Глава восьмая. Тайна двух имён
Год 20-й, месяц Тота, день двадцать первый
Пишу эту запись позже обычного часа, когда дворец затих и даже стражники у дверей моих покоев, кажется, дремлют стоя, как дремлют цапли на одной ноге у берега Нила. Пишу, потому что ночь - единственное время, когда можно писать правду, не оглядываясь на то, кто может заглянуть через плечо писца.
Двор давно перешёптывается о нас с Сененмутом. Я не глупа и не глуха, что бы ни думали те, кто ведёт эти разговоры, полагая, будто царица не слышит ничего, кроме прошений и отчётов. Я слышу. Слышу в том, как некоторые жёны вельмож замолкают, стоит мне войти в зал, где минуту назад звучал смех. Слышу в том, как один посланник из Библа, человек чужой, а потому менее осторожный в словах, спросил моего писца напрямик, кем Сененмут приходится царице - «советником или более того». Писец, верный мне, ответил уклончиво. Я после отчитала его за то, что он вообще снизошёл отвечать на такой вопрос, хотя в сердце своём была благодарна ему за верность больше, чем за отповедь послу.
Что мне сказать этим страницам о том, что происходит между нами в часы, свободные от тронного зала? Скажу правду, ибо свиток этот не станет свидетельствовать против меня перед судом Осириса - сердце моё и без того будет там, положенное на весы, и весит оно ровно то, что весит, независимо от того, что я утаю или открою бумаге.
Мы близки. Не как царица и слуга - так было в первые годы, и, видят боги, я старалась, чтобы так оставалось и после, зная, чем грозит иное для нас обоих. Но сердце не слушает расчётов, которыми я управляю Египтом столь искусно, что даже враги признают мой ум. Оно слушает иные законы, которых не писали жрецы ни на одном папирусе.
Он не требует от меня того, что я не могу дать открыто - трона рядом со своим, имени вровень с моим на памятниках, признания перед всем Египтом. Он умён достаточно, чтобы понимать: подобное требование стало бы концом не только для него, но, быть может, и для меня - трещиной, в которую хлынули бы все недовольные моим правлением голоса, ждущие лишь повода назвать царицу распутной женщиной, недостойной трона отцов. Он довольствуется тем, что я могу дать втайне: доверием во всех делах правления, близостью, которую двор подозревает, но не может доказать, и - как я писала уже - нишами в моих храмах, где его изображение коленопреклонённо перед моим именем, укрытое от посторонних глаз, но не от глаз богов и не от глаз тех немногих, кто умеет искать.
Порой, признаюсь свитку моему, меня терзает несправедливость этого умолчания. Я - царь Египта, дочь Амона, стоящая наравне с любым фараоном, что правил до меня, - и всё же не смею объявить перед миром человека, которого люблю, так, как объявила бы, будь я мужчиной, взявшим себе наложницу по сердцу, а не по расчёту. Мужчине-фараону это простилось бы легко, как прощают жажду воды в пустыне. Женщине-фараону - нет. Даже боги, кажется, судят нас, женщин, по счёту иному, чем судят мужчин, хотя жрецы уверяют, что Маат равна для всех.
Нефрура, дочь моя, давно выросла и, полагаю, хранит собственные догадки о том, чем связаны её мать и человек, воспитавший её ближе, чем воспитывают иных царских детей наёмные кормилицы, — но молчит об этом мудрее, чем иные взрослые при дворе. Думаю, любовь её к Сененмуту естественнее, чем показалось бы постороннему мысль о том, кем он приходится её матери помимо наставника её детства.
А Тутмос - пасынок мой, соправитель мой по имени, - Тутмос уже не ребёнок. Ему минуло достаточно лет, чтобы замечать взгляды, которыми обмениваются во дворце люди, полагающие, что он ещё слишком юн для понимания подобных вещей. Не знаю, что он видит и что понимает. Не знаю, копится ли в нём обида юноши, чей трон занят мачехой дольше, чем предписывал обычай, или же он вовсе не думает о троне, увлечённый, как мне докладывают, воинской наукой и охотой более, чем дворцовыми делами. Хотела бы я знать наверное. Пишу эти строки и чувствую, как холодеет рука при мысли, что однажды придётся узнать это не из донесений, а лицом к лицу.
Но сегодня - не о нём. Сегодня о нас с Сененмутом, о ночах, когда среди свитков и чертежей находится час не для дел Египта, а для двух людей, один из которых носит корону, а другой - нет, хотя оба несут на себе бремя, которое двор видит лишь наполовину.
Хатшепсут.
---
Пояснения к главе
*Суд Осириса* - представление о загробном суде, на котором сердце умершего взвешивалось на весах против пера богини Маат; если сердце оказывалось легче пера, душа обретала вечную жизнь, если тяжелее - пожиралась чудовищем Амат.
*Библ* - древний финикийский город на восточном побережье Средиземного моря (территория современного Ливана), важный торговый партнёр Египта, в частности поставлявший кедровую древесину.
*Наложница* - в древнем Египте женщина при дворе или в доме знатного человека, не имевшая статуса главной, «Великой царской супруги», но состоявшая с ним в признанных отношениях; дети от наложниц могли претендовать на наследство и даже трон при отсутствии детей главной жены.
*Маат* - см. пояснение к главе первой: богиня и понятие истины, порядка и справедливости, лежащее в основе египетского мировоззрения и суда над душой в загробном мире.