ГЛАВА 7 - Тень в лесу
🌍Примечание:Я живу в Италии и пишу эту историю на итальянском языке. Чтобы сделать её доступной и для читателей из других стран, я использую искусственный интеллект исключительно как инструмент для перевода.Поскольку перевод выполняется с языка, который не является родным для большинства моих международных читателей, в тексте могут встречаться ошибки, неточные смысловые оттенки или не совсем естественные формулировки. Поэтому заранее прошу прощения и благодарю вас за терпение и понимание. ❤️Любые исправления или замечания всегда приветствуются.Спасибо, что вы здесь, и приятного чтения! 🖤
ГЛАВА 7 — Тень в лесу
Октябрь пришёл и прошёл почти незаметно для Северуса. Деревья вокруг Чёрного озера окрасились в медь и золото, ветер стал более колючим, и из окон башни парк с каждым днём менялся всё сильнее. Хогвартс встречал осень с таким восторгом, который ни один взрослый не смог бы объяснить. Ученики бегали по коридорам с развевающимися шарфами, доспехи казались более шумными, чем обычно, призраки пересекали стены с деловым видом, а повсюду появлялись тыквы самых разных размеров: некоторые величиной с карету, другие совсем крошечные, парящие в воздухе вместе с сотнями свечей.
Был Хэллоуин.
Северус наблюдал за всем из окна башни. Из парка доносился чистый и лёгкий смех. Голоса учеников смешивались с ветром, отскакивали от стен замка и долетали до него. Он видел, как они небольшими группами пересекали парк, толкали друг друга, смеялись над какой-то неизвестной ему глупостью.
Для волшебника это время года означало не только гул голосов учеников, холод, который начинал проникать между камнями, или перемену красок в парке.
Оно означало её, Лили.
Уже семнадцать лет, всякий раз, когда наступала эта дата, старая рана внутри него вновь открывалась и в этот раз начинала кровоточить особенно сильно. Он так и не смог привыкнуть, но научился скрывать это, да. Научился казаться невозмутимым, переносить медленное течение дня, скрывая от других то, что бушевало под этой маской. Но так и не научился перестать страдать.
Семнадцать лет с тех пор, как она умерла. И все эти семнадцать лет в этот день у него было хотя бы одно место, за которое можно было уцепиться: он мог пойти навестить её.
Он мог добраться до её могилы, преклонить колени перед надгробием и позволить остальному миру на несколько минут исчезнуть. Ему было достаточно просто оставаться там, перед этим именем, высеченным в мраморе, именем, которое причиняло ему боль сильнее любого заклинания. Положить лилию на этот камень было единственной данью, которую он мог ей оказать. Но в этом году он не мог этого сделать, и от осознания этого сердце его ледене́ло.
Он сжал пальцы на подоконнике так сильно, что почувствовал, как костяшки натянулись под кожей. Спустя столько времени всё должно было стать проще. Должны были прийти привычка, смирение, даже усталость. Но вместо этого хватало одной даты, одного воспоминания, чтобы все эти годы словно растворились.
Возвращалось всё: она, улыбающаяся ему, её голос, зовущий его в коридорах, эти зелёные глаза, сумевшие увидеть за пределами грязи Прядильного тупика, которую он носил на себе, словно несмываемое пятно.
Не имело значения, сколько раз он прокручивал произошедшее в своей голове. Правда оставалась прежней: Лили погибла из-за него, а он всё ещё был жив.
Он опустил взгляд. Во дворе один из учеников так громко рассмеялся, что остальные повернулись к нему. Северус отвернулся, почти с отвращением, но не от мальчика. От самого себя.
Они могли смеяться, могли жить, не зная, что, пока они праздновали этот день, для кого-то он означал лишь ещё один год, прожитый без неё.
Больше всего его мучило то, что в глубине души он знал правду: вовсе не могила позволяла ему чувствовать её близость. Это была боль, а ей, к сожалению, никогда не требовалось кладбище, чтобы следовать за ним.
Он ещё несколько мгновений простоял у окна, пока смех учеников не превратился в неразборчивый гул. Он повернул голову. Его комната была погружена в свет свечей и масляных ламп, Тамми готовила ужин. Огонь в камине горел высоко, и пламя отбрасывало на каменные стены дрожащие тени. Он позволил взгляду скользнуть по комнате, словно что-то искал, хотя и сам не знал, что именно. Медленно он подошёл к шкафу, стоявшему у стены, открыл дверцы и, отодвинув несколько рубашек, просунул руку в темноту.
Пальцы коснулись холодного дерева небольшого сундука. Он вытащил его. Сундук был чуть больше обувной коробки, истёртый по углам и отмеченный следами времени. Северус обращался с ним с такой заботой, какой никогда не удостаивал ни одну другую свою вещь.
Он сел на край кровати и положил его на колени.
Его рука замерла в нескольких сантиметрах от выпуклой крышки. Наконец он вдохнул и поднял её с почти благоговейной осторожностью.
Первым, что он увидел, была пожелтевшая магловская фотография, которую он хранил всю жизнь. На ней были запечатлены двое детей под старым деревом: он и Лили, летним днём, когда им было по девять. Они стояли рядом друг с другом, неловко чувствуя себя перед объективом. Она открыто улыбалась, а у него было то серьёзное и настороженное выражение лица, которое, казалось, уже тогда было ему свойственно.
Под фотографией лежало старое гусиное перо цвета слоновой кости. Оно практически не пострадало от времени.
Для любого другого — незначительная вещь. Для Северуса же оно мгновенно возвращало его в прошлое... в класс Зельеварения, в один обычный день весной, когда он учился на четвёртом курсе Хогвартса, не мог найти своё перо, а Лили, не раздумывая, дала ему одно из своих, сказав, что он может оставить его себе.
Крошечный жест, о котором ведьма, вероятно, уже в тот же день забыла. Он же не забыл. Рядом с пером лежала старая волчок, его деревянная поверхность была исцарапана, а красная и синяя краска почти полностью выцвела. Лили подарила его ему на десятилетие.
Северус провёл большим пальцем по исцарапанной поверхности. Сколько раз они играли вместе? И почти всегда он позволял ей победить просто ради удовольствия увидеть её радость.
На дне сундука, рядом с маленькой шкатулкой из зелёного бархата и листом пергамента, который, судя по всему, перечитывали уже не раз, лежало то, что причиняло ему самую сильную боль: фрагмент письма, адресованного Сириусу Блэку.
Он взял его с величайшей осторожностью, словно боялся, что пергамент может раствориться между его пальцами. На нём было написано лишь: Lots of love, Lily. Подпись всё ещё была там. Вместе с фрагментом письма Северус хранил и половину семейной фотографии. Только половину, ту, которая действительно имела для него значение, ту, на которой была она.
Он смотрел на неё, и внезапная мысль с силой пронзила его. Гарри Поттер.
Гарри, имевший все основания ненавидеть его, даровал ему то, чего, как считал Северус, он не заслуживал: прощение. Он попросил его жить дальше, а Северус лишил его одного из немногих воспоминаний, которые у этого мальчика остались о матери.
Он мог отдать её ему. Должен был это сделать. Недостающая часть фотографии была здесь, в безопасности, в его сундуке. Достаточно было вернуть Гарри то, что по праву принадлежало ему, но от стыда у Северуса сводило желудок. А за стыдом скрывалось нечто ещё более трудное для признания... боль от мысли, что ему придётся с ней расстаться.
Потому что эта половина фотографии была не просто воспоминанием, она была одним из последних сохранившихся у Северуса осколков её образа. И он оказался достаточно эгоистичным, чтобы оставить её себе.
Он снова посмотрел на лицо Лили, на эту искреннюю и светлую улыбку, не ведавшую ни о чём из того, что последует потом: о Волан-де-Морте, о смерти.
Его глаза увлажнились, но он не позволил упасть ни единой слезе, не позволил себе этого. Он сидел, крепко сжимая фотографию в пальцах, почти неслышно дыша. Он смотрел на это лицо, которое любил всю свою жизнь, на самое близкое к счастью, что ему когда-либо доводилось испытывать.
На короткое мгновение ему показалось, что он может вернуться назад. Туда, где им было по девять лет. Туда, где он ещё не решил, кем станет, где он ещё не сделал ничего, что могло бы обречь её на смерть.
Сжал губы и закрыл сундук. Он встал, убрал его в глубину шкафа, а затем накрыл одеждой. Он спрятал его с той же заботой, с какой семнадцать лет хранил Лили внутри себя. И там она останется навсегда, никто другой никогда не займёт её места.
Когда он закрыл дверцы, на его лице не осталось и следа того, что только что произошло. Лишь глаза были более влажными, чем обычно. Он неподвижно стоял перед шкафом, затем поднял подбородок: боль могла следовать за ним, вина могла пожирать его, память могла продолжать мучить его до конца дней, но никто никогда не должен был этого видеть.
В конце концов, это было единственное, чему он действительно хорошо научился за семнадцать лет: страдать молча. Он не заслуживал ничего другого и крепко держался за вину и боль, потому что они были единственным, что связывало его с любовью всей его жизни. Смесь, от которой у него перехватывало дыхание.
Он направился к рабочему столу, на котором стояли пробирки и пустой котёл. Уже несколько недель он жил так: каждый день был похож на предыдущий, каждая пробирка стояла на своём месте, каждый свиток имел свой номер, каждая ошибка была записана. Если он не мог контролировать своё прошлое, то хотя бы остальное он мог держать под контролем.
Стук в дверь заставил его прервать свои мысли.
«Войдите».
Дверь открылась.
«Добрый вечер, Северус!» — воскликнул Гораций Слизнорт, входя со своей обычной жизнерадостностью, но он был не один. Северус перевёл внимание на фигуру, оставшуюся на пороге: Фелисити Хейвенвуд! От неожиданности он застыл. Он никогда прежде не видел её здесь.
На ней было фиолетовое дамасское платье, женственное, но без вычурности. Длинные облегающие рукава заканчивались V-образным вырезом на тыльной стороне тонких рук, а прямая юбка доходила до лодыжек, ноги были обуты в элегантные и сдержанные туфли на высоком каблуке. Распущенные волосы свободно лежали на плечах аккуратными локонами.
Она выглядела иначе, чем он привык видеть её летом, когда встречал в парке, между озером и деревьями: более свободной и непосредственной. Сегодня вечером она казалась более собранной, более уверенной в себе. Каким-то образом более взрослой.
Она приветливо улыбнулась ему. «Добрый вечер, профессор».
«Добрый вечер», — автоматически ответил он.
«Я принесла вам кое-что с Хэллоуинского пира». Она подняла корзинку, накрытую полотенцем. «Директор сказала мне, какие блюда вы любите. Я подумала, вам будет приятно».
Северус не сразу ответил, достаточно долго оставаясь ошеломлённым, чтобы стало очевидно: удивление не осталось незамеченным. Хейвенвуд и Слизнорт обменялись недоумёнными взглядами.
«Нас никто не видел», — добавила она, решив, что именно это заставило его замолчать. — «Все в Большом зале».
Наконец Северус взял себя в руки и изящным движением руки указал на стол и стулья, за которыми обычно ужинал со своим старым коллегой. Приглашение присесть.
Присутствие Хейвенвуд его не раздражало, его раздражало неожиданное происшествие.
Женщина поставила корзинку на стол. Неподалёку десятки пробирок, пергаменты, испещрённые формулами и вычислениями, аккуратно разложенные на столе для зелий, привлекли её внимание.
«Вы работаете над чем-то новым?»
Волшебник инстинктивно закрыл лежавший на виду пергамент. «Некоторые попытки».
«Могу я спросить...»
«Я бы предпочёл, чтобы вы этого не делали», — молниеносно ответил он.
«Разумеется». Его гостья кивнула, словно этот ответ был вполне естественен для сидевшего перед ней человека. «Тогда я больше не буду вас беспокоить». Она повернулась к пожилому волшебнику. «Я вернусь в Большой зал». Затем снова посмотрела на хозяина. «Я заходила только поздороваться».
«Благодарю вас», — искренне сказал он. Проблема была в том, что это совершенно не прозвучало искренне.
«Хорошего вечера, профессора», — и вышла.
Северус продолжал смотреть на закрытую дверь.
«Знаешь, иногда ты действительно бываешь невыносимо сложным человеком», — заметил Гораций, занимая место за столом, пока эльфийка почти раздражённо расставляла блюда.
«В каком смысле?»
«Эта бедная девушка просто пришла поздороваться с тобой».
«Я знаю».
«А ты выглядел так, будто собираешься выставить её за дверь».
Северус нахмурился. «У меня не было такого намерения».
«Я так и думал», — вздохнул Слизнорт. — «Но она не может этого знать, она не знает тебя так хорошо, как я, Минерва или другие коллеги».
Северус ничего не ответил. Был ли он виноват в невежливости по отношению к Хейвенвуд? Если бы она хотя бы сказала что-нибудь, чтобы указать ему на это и дать возможность немедленно исправить свою ошибку.
Она вечно сидит со своим понимающим и вежливым выражением лица. Это действует мне на нервы!
Если тебе льстят — ты их презираешь, если с тобой спорят — ты злишься... Тебе ведь никогда ничего не угодит, да?
Снова раздражающий голос совести обвинял его, и неизбежно дело склонялось в пользу ведьмы.
Эльфийка попрощалась, как делала каждый вечер, и двое мужчин, оставшись одни, принялись за ужин. Некоторое время разговор шёл о других вещах. Затем Слизнорт снова заговорил: «Знаешь, Фелисити действительно умница. Ученики её обожают. Она очень хорошо подготовлена».
Никакого комментария.
«И надо признать...» — добавил он с лукавой улыбкой, — «она ещё и очень симпатичная девушка».
Северус продолжил ужин, не меняясь в лице. «Не думаю, что внешность является требованием для преподавания».
Слизнорт рассмеялся. «Нет, конечно. Но с учениками и в жизни это помогает», — хитро хихикнул пожилой волшебник, отпивая эльфийское вино.
«Боюсь, это критерий, который я никогда не принимал во внимание. К тому же она уже не девушка, а женщина».
«Вот именно», — сказал он с довольной улыбочкой. — «Мне кажется, это довольно точное наблюдение».
Позже, когда праздник уже закончился и замок вновь погрузился почти в полную тишину, в дверь его покоев снова постучали.
Поттер, Уизли и Грейнджер вошли, и их встретила Тамми.
«Профессор, счастливого Хэллоуина!» — воскликнули они.
Северус поднял глаза от книги, которую читал.
«Полагаю, вы возвращаетесь с праздника».
Гермиона улыбнулась. «Да. Было потрясающе! Профессор Хейвенвуд устроила действительно впечатляющую демонстрацию защитных заклинаний. Все профессора показали своих Патронусов, и они прошли через Большой зал. А ещё она предложила всем ученикам, которые на это способны, сделать то же самое».
«Правда?» — спросил мужчина с кажущимся безразличием.
Он ненадолго замолчал, затем добавил: «И будьте так любезны... какой же Патронус у профессора Хейвенвуд?»
Рон первым ответил: «Голубь».
Северус промолчал.
Голубь, животное, почти слишком хрупкое, чтобы его можно было вызвать в таком мире. И всё же Патронуса нельзя выбрать. Его нельзя создать или сымитировать, это отклик души.
Тем временем Гермиона продолжала рассказывать с явным воодушевлением: «Она потрясающая! И её уроки тоже невероятные. Она действительно очень много знает о магических существах, особенно о водных. Мы никогда не изучали эту тему так подробно, а в книгах нет и половины всей этой информации».
Северус медленно положил книгу на столик рядом с собой. «Любопытно».
Ведьма замешкалась. «Что, профессор?»
«Я тоже преподавал Защиту от тёмных искусств».
В его словах прозвучала та тонкая язвительность, которую Гарри знал слишком хорошо. Его подруга неосторожно подобрала слова и теперь оказалась под прицелом Снейпа.
Гермиона широко раскрыла глаза. «Я... конечно! Профессор, я не хотела сказать...»
Рон тут же опустил взгляд, скрывая смех, а Гарри прикусил губу и зажмурился. Они не хотели становиться свидетелями этой медленной и мучительной агонии.
Гермиона заметно покраснела. «Я хотела сказать... ну... она наполовину русалка, поэтому она очень хорошо разбирается в этой теме и...»
Профессор позволил ей мучительно искать правдоподобное объяснение.
Он всегда испытывал извращённое и тонкое удовольствие, наблюдая за отчаянными попытками других выбраться из неловкости, которую ему удавалось причинить.
Затем с абсолютной серьёзностью сказал: «Профессор Хейвенвуд, несомненно, будет рада узнать, что превзошла своего предшественника».
Гермина, казалось, готова была провалиться сквозь пол.
Для кого угодно другого это прозвучало бы всего лишь как сарказм, но для Северуса Снейпа это было сравнение, более близкое к комплименту, чем он когда-либо согласился бы признать.
В ту ночь Северус не смог заснуть. Он несколько раз перевернулся под одеялом, раздражённый этой необычной беспокойностью. Разумеется, всё это было из-за особенной даты, чувства вины перед Поттером, его безрезультатных исследований и зелий, которые продолжали разрушаться. Из-за его магии, которая, как и его тело, всё ещё была слабой и нестабильной.
Да. Причины должны были быть именно такими. Или же дело было в словах Грейнджер: «Профессор Хейвенвуд прекрасно преподаёт».
Восхищение в голосе девушки засело у него в голове дольше, чем следовало. Нелепость! Он тоже преподавал Защиту от тёмных искусств. И гораздо лучше, — раздражённо сказал он себе.
Нет. Даже не это. Он закрыл глаза. На мгновение перед его мысленным взором возникло лицо Хейвенвуд на пороге его покоев.
«Я заходила только поздороваться».
А он... обошёлся с ней именно так. Он не хотел причинить ей зло, не собирался быть невежливым. Просто... он не был готов к её визиту, не сегодня, не в этот день!
Неожиданности его раздражали. Он всегда нуждался в том, чтобы предугадывать действия других, тщательно подбирать каждое слово, каждое выражение лица. Импровизация, насколько он знал её по собственному опыту, была роскошью, которую он никогда не мог себе позволить.
Но факты оставались фактами: скорее всего, она ушла, уверенная, что помешала ему. Он снова открыл глаза и едва слышно вздохнул. Хватит! Не было никакого смысла продолжать об этом думать.
Он откинул одеяло. Тамми крепко спала на маленькой уютной кровати, стоявшей у стены; большие уши покоились на подушке, дыхание было лёгким.
Северус бесшумно пересёк комнату и подошёл к окну, приоткрыв его. Прохладный октябрьский воздух тотчас ворвался в башню. Парк погрузился в полумрак. Луна освещала Чёрное озеро, превращая его в серебряное пространство, покрытое рябью от ветра.
Он остался созерцать пейзаж, стараясь очистить разум от всех мыслей. Затем что-то пересекло его поле зрения. Тень. Быстрая, слишком быстрая. Та самая, которую он уже видел некоторое время назад. Она пересекла границу леса со скоростью, которую не смог бы выдержать ни один человек. Каждый мускул его тела напрягся. Он следил за фигурой, пока та не исчезла среди деревьев, поглощённая глубиной леса.
Его сердце забилось быстрее. На этот раз не было ни жара, ни боли, которые могли бы исказить увиденное. Он был совершенно ясен умом, и это не было иллюзией. Это было то самое присутствие, которое он заметил несколько месяцев назад из окна башни. Оно двигалось по тому же пути с той же неестественной скоростью.
Он не двигался, не сводя глаз с леса. Минерва заверила его, что ничто и никто опасный не может проникнуть в замок. Что защитные чары Хогвартса не нарушены, а любое существо, обитающее в лесу, является частью его естественного равновесия.
И всё же... что-то там, снаружи, мчалось во тьме с быстротой, которая не была свойственна ни одному животному из всех, кого он когда-либо знал. Во второй раз его охватило отчётливое ощущение, что это присутствие не просто проходило мимо. Несколько дней он держал увиденное при себе. Каждый вечер, незадолго до половины двенадцатого, он закрывал книгу, брал пергамент и перо, занимал место у окна башни и ждал. Тамми перестала спрашивать его, что он делает. Она приносила ему чашку горячего чая, оставляла её рядом и возвращалась в свою постель, не беспокоя его.
В 23:40 — ничего.
В 23:50 — по-прежнему ничего.
В 23:59...
Вот она! Тень. Она появлялась всего на время одного взмаха ресниц, а затем исчезала. Он пытался следить за ней с помощью телескопа, но скорость фигуры делала наблюдение невозможным.
Он записывал всё: 23:59. Направление — север. Скорость несовместима с возможностями любого известного существа.
На следующий вечер: 00:03. Тот же путь. Никакого шума.
Ещё на следующий: 23:55. Та же скорость. Это повторялось по определённой схеме.
Когда Слизнорт поднялся к нему на ужин, Северус протянул ему записи. Старый профессор прочёл их.
«Что всё это значит?»
«Я хотел бы, чтобы завтра вечером около 23:30 ко мне поднялась Минерва».
«По какой причине?»
«Я покажу ей то, что видел». И он начал объяснять пожилому коллеге, что происходило ночью в парке.
Директор пришла на следующий вечер, незадолго до назначенного времени. Тамми почтительно поприветствовала её и проводила к столу, где волшебник уже ждал её, сидя со своими записями.
«Гораций сказал мне, что ты хотел со мной поговорить. Он упомянул, что ты записывал наблюдения в парке. Всё та же тень?»
«Да». Северус указал на окно. «Сегодня вечером я покажу тебе её».
Макгонагалл подошла к окну, и башня погрузилась в тишину.
23:38
23:45
23:58.
Волшебник не отводил глаз от опушки леса. «Скоро», — прошептал он.
00:00
00:10. Ничего.
Минерва не произносила ни слова, лишь стояла рядом с ним, терпеливо ожидая.
00:20, озеро отражало затянутое облаками небо. Ни тени, ни движения; в конце концов Северус снова обратился к пергаменту.
«Это невозможно, уверяю тебя... Приходи завтра, я уверен, ты её увидишь».
Директор вернулась на следующий вечер. Потом ещё и ещё, но ничего не произошло. Четвёртый вечер подряд лес оставался неподвижным от начала и до конца наблюдения.
«Северус. Ты собрал точные данные, я в этом не сомневаюсь. Но они доказывают лишь то, что несколько вечеров подряд ты видел что-то, пересекающее лес», — вздохнула Минерва, протирая очки.
«Пять вечеров подряд».
Она кивнула. «Это могло быть существо из леса. Фестрал, испуганный единорог. Что угодно».
Северус покачал головой. «Ни одно животное не двигается с такой скоростью».
«Но уже четыре ночи ничего не происходит. Ты проводишь часы перед этим окном. Боюсь, это затворничество начинает играть с тобой дурную шутку».
Эти слова вызвали у волшебника вспышку раздражения. «Я не склонен к внушению».
Ведьма слегка улыбнулась. «Но ты упрям». Затем добавила с тем спокойствием, которое Северус знал слишком хорошо: «И если будешь продолжать каждую ночь искать что-то, в конце концов убедишь себя, что оно обязательно должно там быть».
Волшебник провёл пальцем по записям, задумавшись: столбцы времени, стрелки направлений, начерченные с маниакальной точностью. Это были факты. Не хватало лишь доказательства, чего-то, что он мог бы предъявить и остальным. «Возможно... ты права», — сказал он.
Минерва изучающе посмотрела на него, ничего не добавив. Было очевидно, что он вовсе не убедился.
Северус задавался вопросом, не приписал ли он действительно слишком большое значение простому присутствию в лесу или же нет. У него было недостаточно оснований это утверждать. Он в последний раз взглянул на тёмную опушку Запретного леса. Свернул пергамент, положил его в ящик и закрыл его. Час спустя тот снова лежал раскрытым на столе.
Прошли дни. В этот период Северус перенёс небольшую рецидив и проводил много времени, сидя у огня в камине. Ему пришлось прекратить свои ночные наблюдения в ожидании, когда это присутствие в парке вновь появится. По крайней мере, так он обещал Минерве; на самом деле он продолжал смотреть наружу всякий раз, когда проходил мимо окна, сам того не замечая. Достаточно было шороха среди деревьев, чтобы он немедленно переводил взгляд на Запретный лес.
Он больше ничего не видел, и именно это отсутствие раздражало его.
Однажды днём, во время одного из визитов Гарри, ему пришла в голову мысль. Простое, очевидное решение. «Поттер».
Гарри оторвался от чтения книги по продвинутому зельеварению, которую листал. «Да, профессор?»
«Мне понадобится Карта Мародёров».
«Карта?»
«Именно».
«Я бы с удовольствием дал её вам, но...» — он замялся. — «Сейчас она у директора».
Северус мрачно посмотрел на него, не решая, не применить ли к нему Легилименс.
«Она попросила её несколько дней назад», — объяснил мальчик.
«Зачем?»
Гарри покачал головой. «Она не захотела мне сказать».
На следующий день волшебник напрямую затронул этот вопрос с Минервой во время её обычного визита.
«Поттер сказал мне, что Карта Мародёров у тебя».
«Верно».
«Я хотел бы ознакомиться с ней».
Она посмотрела на него поверх края чашки. «По какой причине?»
«Я хотел бы понаблюдать за парком».
«Нет».
«Позволь мне хотя бы объяснить...»
«В этом нет необходимости, карта останется там, где находится».
Северус проглотил раздражение вместе с ответом, который хотел ей дать. «Я всего лишь прошу позволить мне...»
«А я говорю тебе — нет!»
«Могу я хотя бы узнать почему?»
«По причинам, которые я не обязана тебе объяснять».
Волшебник сразу понял, что настаивать бесполезно. Минерва была непреклонна и хранила какую-то тайну, тайну, которая наверняка касалась его. Но когда коллега принимала такой тон, больше не существовало места для спора.
«А теперь мне пора. Увидимся в ближайшие дни, Северус. Отдыхай, ты неважно выглядишь».
Она поспешно попрощалась с ним, словно за ней по пятам гнался оборотень.
Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив его наедине с собственным раздражающим недовольством.
Карта Мародёров была бы самым простым способом проверить, действительно ли какое-то животное пересекало парк по ночам или же это был человек.
И на этот раз ему отказали в ответе. Он начинал задаваться вопросом, сколько частей его собственной жизни хранилось в руках других людей.
На мгновение он вспомнил о мантии-невидимке. Поттер, вероятно, одолжил бы её ему без возражений.
Эта мысль продержалась всего несколько секунд, и он сам её отбросил. Прежде всего, мантия не подходила мужчине его роста. Она едва доходила бы ему до лодыжек и, главное... даже если бы ему удалось спрятаться, что бы он сделал? Последовал бы за этим присутствием? В его состоянии? С его магией, всё ещё такой же слабой, как и он сам.
По сравнению с летом он определённо стал сильнее, в этом не было сомнений. Приступы боли стали реже, и теперь одной дозы зелья ему хватало на десять дней, но он ещё не выздоровел полностью, и этот рецидив был тому подтверждением. Одной пробежки по Запретному лесу было бы достаточно, чтобы через несколько минут оставить его без сил. Нет. Чем бы ни была эта тень, пока что ей придётся оставаться загадкой.