ГЛАВА 6 - Хогвартс возвращается к жизни
🌍 Примечание: я живу в Италии и пишу эту историю на итальянском языке. Чтобы сделать её доступной для читателей из других стран, я использую исключительно искусственный интеллект в качестве инструмента перевода. Поскольку перевод осуществляется с языка, который не является родным для большинства моих международных читателей, в тексте могут встречаться ошибки, неточности в передаче оттенков смысла или не вполне естественные формулировки. Поэтому заранее приношу свои извинения и благодарю вас за терпение и понимание. ❤️
Любые исправления или комментарии всегда приветствуются. Спасибо, что вы здесь, и приятного чтения! 🖤
ГЛАВА 6 - Хогвартс возвращается к жизни
Северус Снейп изучал своё отражение в зеркале, висевшем над тяжёлой мраморной раковиной в ванной. Бледный свет подчёркивал впадины на его лице, усиливая тени под глазами и суровость черт. Теперь шея уже была свободна от бинтов, но здесь, как и на руках, беспощадно проступали шрамы от укусов Нагайны, и он постоянно следил за тем, чтобы прикрывать их воротником мантии, но руки... руки оставались беззащитно выставленными на всеобщее обозрение. На левом предплечье, где когда-то была Чёрная метка, теперь остался лишь побледневший шрам, похожий на след от старого ожога.
Многие Пожиратели смерти всё ещё скрывались от правосудия, а «Ежедневный пророк» не переставал рассказывать о его подвигах как о подвигах героя.
До начала занятий оставалось две недели. Лето прошло чередой одинаковых дней, без результатов в его исследованиях и без какого-либо ощутимого прогресса. Лишь повторяющиеся попытки и необходимость продолжать принимать зелье, поддерживавшее его жизнь, приковывали его к зависимости, которую он не выбирал и которой до сих пор не знал, как дать определение.
Воспоминание о ночи, когда он должен был умереть, теперь было лишь немногим больше тени. Со временем детали стирались, оставляя ему всё меньше возможностей восстановить произошедшее. А вместе с этими воспоминаниями угасала и последняя надежда выяснить, кто его спас. Он попросил Минерву разрешить ему воспользоваться Омутом памяти, чтобы сохранить хоть какой-то след, и она, разумеется, отказала, напомнив ему, как делала всегда, что его донор не желает раскрывать свою личность.
Разочарование неизбежно овладело им. Время, проведённое на свежем воздухе, не уничтожало гнев, но хотя бы не позволяло ему полностью поглотить его.» Так он вновь начал регулярно выходить по вечерам.
В тот вечер Хейвенвуд сидела рядом с ним под их дубом. Небо было покрыто звёздами.
«Вы чувствуете себя готовой преподавать в Хогвартсе?» — спросил её Северус.
«О да», — ответила ведьма, заметно взволнованная, — «не могу дождаться встречи со своими учениками».
«Могу заверить вас, среди них найдутся такие, что отобьют желание преподавать даже у самого рьяного педагога. Настоящие невежественные козлы».
Женщина расхохоталась. Этот звук застал его врасплох. Северус едва заметно приподнял бровь, оценивая, уместна ли такая реакция. Вероятно, нет, и всё же она его не раздражала.
Она перевела дух, всё ещё веселясь: «Простите... но я вспомнила один случай. Оливер Мюррей, помните? Он действительно был ужасно слаб в зельеварении, однажды взорвал котёл, испортив вам одежду, и вы наказали его, заставив выпить зелье, из-за которого весь урок он блеял».
Это имя воскресило в памяти Северуса давно забытое воспоминание. Оливер Мюррей... его губы едва заметно изогнулись, словно против собственной воли. «Да...» — наконец произнёс он, глядя на воду в озере. «Настоящий козёл».
Хейвенвуд вновь взяла себя в руки, но уголки её губ всё ещё выдавали улыбку.
«Я не одобряю ваших методов, но вы были совершенно правы. Он был безнадёжен».
Волшебник коротко фыркнул: «Не думаю, что в жизни он добился каких-либо заметных академических успехов».
«Однако нельзя сказать, что у него не было отличных учителей», — добавила она.
Намёк был очевиден. Северус сразу его уловил, но решил не подхватывать.
**«Учителя ничего не меняют, если ученик не способен слушать». Тон был нейтральным, но менее холодным, чем обычно. Затем он продолжил: «Преподавание не обязательно является тем, что можно назвать... высшей целью для человека с более исследовательскими склонностями». Он остановился. Он говорил дольше, чем было необходимо, на мгновение замялся, прежде чем уточнить: **«Я не хотел принижать... это всего лишь общее замечание», — добавил он, скорее ради точности, чем по какой-либо реальной необходимости.
Она, однако, не выказывала ни смущения, ни удивления.
«Профессор Слизнорт сказал мне, что вы написали исследование о водных существах», — импровизировал Северус.
«Очень любезно с его стороны, что он этим заинтересовался».
Он сохранил невозмутимое выражение лица: «Ваши глаза выдают ваше происхождение. Вы наполовину русалка. Меня не удивило узнать, что ваши исследования преимущественно сосредоточены на мире, частью которого вы, так или иначе, являетесь. Безусловно, эта особенность пошла вам на пользу; но это вовсе не обесценивает вашу работу», — сказал он, изучая её реакцию.
Женщина кивнула, ничем не выдавая своих эмоций, сорвала травинку и рассеянно перекручивала её между пальцами: «Если я хорошо поработала, то это благодаря прекрасному образованию, которое получила здесь. Я многим вам обязана, профессор, вы многому меня научили».
Она решила сменить тему, и Северус отметил про себя некоторую элегантность, с которой она это сделала.
«Не нужно мне льстить, вы больше не моя ученица».
Ведьма притворилась оскорблённой: «Разве я когда-нибудь вам льстила?»
«Полагаю, что нет», — уступил он.
Они оба продолжали смотреть на озеро.
«Вы скучаете по преподаванию?» На этот раз тишину нарушила Хейвенвуд.
«Можно сказать, что я скучаю по власти», — ответил Северус, — «и по силе и свободе, которые из неё проистекают».
Он был искренен, по преподаванию он не скучал. Ему не хватало ни шумных коридоров, ни невежества учеников. Ему не хватало ощущения, что он точно знает своё место в мире.
Свобода. Когда же ему снова удастся вкусить её? И всё же... была ли она у него когда-нибудь на самом деле? Нет. Он всегда был пленником.
Нищеты, в которой родился и вырос. Дома, который никогда не был убежищем. Своего отца, пока тот обладал властью унижать его и заставлять чувствовать на собственной коже, насколько мало он значил в глазах мира. У него не было ни денег, ни красоты, ни положения, ни матери, способной его защитить. У него не было ничего из того, что могло бы сделать его жизнь проще или хотя бы терпимее. И мир постоянно давал ему это почувствовать:
унижения порой были открытыми, жестокими, болезненными, такими, что их невозможно было забыть; в другие моменты — настолько тонкими, что для любого другого могли показаться почти незначительными. Но для него они присутствовали всегда. Реплика, взгляд, смех, закрывшаяся дверь, другая, которая так и не открылась.
Потом появился Волан-де-Морт, и он стал его последователем. Слугой, жаждущим власти, признания и славы.
Потом Дамблдор. И снова он стал слугой, только хозяин оказался более милосердным.
И наконец она... Лили. Раб своей любви к ней, её памяти, вины, которая в конце концов стала самой прочной из всех цепей.
Он... Северус Снейп, всю жизнь провёл, принадлежа кому-то.
Он менял хозяев, но никогда не менял своего положения; менялись цепи, но тюрьма оставалась прежней.
Именно в этот момент он понял, что при нынешних обстоятельствах его жизни... он не потерял свободу. У него её никогда не было! Никогда. Никогда, никогда он не был свободен.
«О! Профессор, посмотрите!»
Ведьма прервала медленное погружение Северуса в глубины самосожаления.
Против воли он проследил за указанным ею направлением и заметил нечто светящееся неподалёку от них, у самого берега: светлячков.
Женщина поднялась, и тонкое хлопковое платье лавандового цвета последовало за плавным движением её тела.
Он не сдвинулся с места у подножия дуба, лишь с любопытством следя за ней, не позволяя привычной маске безразличия дрогнуть.
Ведьма сняла туфли и вошла в озеро, чтобы лучше погрузиться в этот маленький танцующий рой.
На мгновение она словно исчезла среди этих крошечных огоньков, будто оказалась посреди звёзд. Она позволила нескольким светлячкам сесть ей на руки, волосы и плечи. Она наблюдала за ними с такой искренней радостью, что на мгновение казалась ребёнком, стоявшим по щиколотку в воде, с едва намокшим подолом юбки.
«Столько восторга из-за каких-то обычных светлячков?» — наконец спросил Северус, прислонившись спиной к стволу дуба.
«Я никогда не видела их в Хогвартсе. О, я нахожу их прекрасными».
«Это всего лишь насекомые. В них нет ничего магического или необычного».
Она повернулась к нему, не переставая наслаждаться этой маленькой ванной из света. «Значит... если кто-то не является необыкновенным, он недостоин вашего внимания?»
Северус не ответил. Эти слова задели его сильнее, чем ему хотелось бы. Хуже того, он совершенно ясно почувствовал, что его сочли поверхностным. Его, человека, который всю жизнь знал, что значит быть осуждённым другими за свою внешность и происхождение.
«Я не это сказал».
«Нет. Но вы так думаете».
Он пристально посмотрел на неё. Она опустила взгляд на светлячка, сидевшего на тыльной стороне её ладони. Она казалась чем-то недовольной.
«Я лишь говорю, что, если бы они не светились и вы потрудились рассмотреть их поближе, то заметили бы, что они такие же уродливые, как и все остальные насекомые», — настаивал Северус.
«Уродства не существует», — ответила она естественно, следя за движением маленького создания, которое теперь ползло по её большому пальцу.
Северус нахмурился. Он не смог бы объяснить почему, но эти слова затронули нечто, имевшее к нему гораздо большее отношение, чем ему хотелось бы.
«Уродство существует, мисс. И у животных, и у людей». Голос его стал холоднее. «Не думаю, что при увеличении этот светлячок показался бы вам столь же приятным, как сейчас. Так же как сомневаюсь, что вам понравилось бы внимание мужчины с непривлекательной внешностью».
Хейвенвуд повернулась к нему. В её глазах было что-то странное, глубокое... что-то, чего волшебник не смог разгадать. Ни один из них не произнёс ни слова, пока маленькие огоньки танцевали вокруг них.
«Почему вы так в этом уверены?» — спросила ведьма.
«В чём?»
«В том, что уродство существует и имеет такое большое значение?»
Вопрос застал его врасплох. «Потому что это очевидно».
«Очевидно для кого?»
«Для любого, у кого есть глаза».
«Глаза видят то, что их приучили распознавать. Человек может быть красивым для одного и некрасивым для другого. Даже представления о красоте со временем меняются. Так что... какой тогда будет настоящая красота? И, следовательно, каким будет настоящее уродство?»
«Не путайте личный вкус с физической внешностью, мисс».
«Я вовсе их не путаю. Я говорю, что, возможно, красота не является абсолютным свойством, как вы, похоже, считаете».
Северус коротко фыркнул: «Довольно бесполезное философское различие».
«Возможно, но вы говорили не о вкусе. Вы сказали, что уродство существует».
«Потому что оно существует».
«И как его распознать?»
Выражение лица волшебника стало откровенно враждебным. Чего она добивалась? Списка очевидных недостатков? Хотела, чтобы он сам предложил себя в качестве эталона для сравнения?
«Ну? Вы не ответите?» — подначила она. В её тоне не было вызова, ей действительно было любопытно.
«Неприятное лицо, непропорциональные черты, негармоничное тело. Есть особенности, которые делают человека...» Он замолчал.
«Уродливым?» — подсказала она.
«Да».
«И что это говорит о таком человеке?»
«Ничего», — ответ последовал мгновенно.
Она слегка склонила голову: «Тогда почему вас это так волнует?»
Северус напрягся: «Меня это не волнует».
«И всё же мы обсуждаем это уже несколько минут».
«Потому что вы продолжаете меня провоцировать».
Лицо её озарила лёгкая усмешка: «А почему вы поддаётесь на провокации?»
Ах! Если бы она всё ещё была моей ученицей, я снял бы с её факультета как минимум пятьдесят очков! — подумал Северус.
«Из-за вашей настойчивости», — лишь заметил он.
«Потому что вы выглядите странно раздражённым».
Раздражён?! Нет, он не был раздражён. Его раздражало то, что эта женщина продолжала копаться там, куда не имела никакого права заглядывать. Зачем она это делала? Обычно она была сдержанна в разговоре — качество, которое он всегда ценил. А сейчас она словно вступила с ним в разговор с деликатной дерзостью. Он не понимал её и, что ещё хуже, не мог контролировать разговор.
Нет, он не позволит своей бывшей ученице взять над ним верх.
«Вы приписываете моим словам несуществующие намерения».
«Возможно», — ведьма снова посмотрела на светлячка на своей ладони, — «знаете, что я думаю?»
Северус не ответил, но его взгляд дал ей понять, что он слушает.
«Я думаю, что есть люди, которые становятся уродливыми, потому что жестоки. Другие — потому что высокомерны, третьи — потому что мелочны. Но это не уродливые люди в том смысле, который вкладываете в это слово вы».
«А какие же они тогда?»
«Люди, которые выбрали быть уродливыми». Хейвенвуд подняла на него глаза. «А есть ещё люди, которые всю жизнь считают себя уродливыми, потому что кто-то повторял им это столько раз, что они сами в это поверили».
Лицо Северуса стало бесстрастным. Слишком бесстрастным. «Довольно романтическая теория».
«Не романтическая».
«Нет?»
«Нет. Я бы назвала её логичной».
Он едва заметно приподнял бровь: «И каков же ваш логический вывод?»
«Что, возможно, нам следует перестать путать то, что видят другие, с тем, кто мы есть».
На этот раз Северус не нашёл ответа сразу. Он снова сосредоточился на светлячках. Маленькие, ничем не примечательные создания, как считал он. И всё же в тот вечер они, казалось, обладали раздражающей способностью освещать то, что он предпочёл бы оставить в тени.
«Вы слишком идеализируете мир, Хейвенвуд».
«А вы смотрите на него слишком сурово».
«Суровость полезна».
«Иногда».
«Всегда».
Она улыбнулась: «Профессор, посмотрите на этих светлячков».
«Я на них смотрю».
«Нет». Она полностью повернулась к нему. «Вы на них смотрите, но это не одно и то же».
«И в данном конкретном случае в чём же заключается разница?»
«Смотреть — значит видеть что-то. Наблюдать — значит потратить время на то, чтобы узнать это». Полусирена снова обратила внимание на маленькое светящееся создание, уже добравшееся до указательного пальца. «Возможно, именно так мы поступаем с людьми. Мы смотрим на них и сразу решаем, кто они. Красивый, уродливый, умный, глупый, достойный, недостойный... а потом убеждаем себя, что знаем их».
«Вы говорите так, будто отличаетесь от остальных».
«Нет. Я лишь стараюсь не забывать, что могу ошибиться, оценивая кого-то, не понаблюдав за ним достаточно».
Этот ответ озадачил его сильнее предыдущих. В её голосе не было высокомерия. Ни тени осуждения — лишь осознание того, что она могла ошибаться.
«А если вы всё равно ошибётесь?» — спросил Северус.
«В чём?»
«В отношении человека».
Он почувствовал, как её фиолетовый взгляд скользнул по его лицу. Она не задержалась на тёмных сальных волосах, крупном носе, бледной коже или глубоких тенях под глазами. Она просто смотрела на него. И именно это заставляло его чувствовать себя неловко.
«Тогда я ошиблась».
«И всё?»
«И всё».
«Довольно простая философия».
«Простые вещи не обязательно бывают лёгкими, и вовсе не обязательно, что они не оставляют глубоких шрамов и разочарований».
Северус ничего не ответил. Один светлячок опустился на один из многочисленных шрамов на его правой руке. Он смотрел на него и не прогонял.
Хейвенвуд повернулась к нему спиной, продолжая следить всем телом за движениями маленького танцующего роя. Вода расходилась рябью вокруг её ног. «Впрочем, профессор, вы упустили один момент».
Он посмотрел на неё. Он полагал, что разговор уже подошёл к концу.
«Вы исходите из того, что всех людей привлекает то, что все считают общепризнанно красивым, я права?» — спросила женщина.
«Подтверждаю каждое слово».
Она слегка повернулась. Её нежный профиль освещал светлячок, усевшийся на её изящном носу; свет насекомого отражался в глазах полусирены, которые, казалось, сияли чистым, насыщенным фиолетовым светом.
«А если меня привлекает то, что вы называете уродливым?»
Вопрос словно повис в воздухе вместе с маленькими огоньками. Впервые с начала этого разговора волшебник не знал, что ответить. Он лишь смотрел на ведьму, вновь повернувшуюся к нему спиной, ощущая внутри тревогу, которой не мог найти объяснения.
И всё же Хейвенвуд не сказала ему ничего неприятного. Именно это и было проблемой!
Ему не нужно было, чтобы бывшая ученица объясняла ему, что уродство — вопрос точки зрения. Для него это было не так, а скорее являлось фактом!
Такое лицо, как у него, никогда не нуждалось в объяснениях, чтобы стать объектом насмешек. Орлиный нос, бледная кожа, тонкие губы — этого было достаточно. Он очень рано понял, что определённые особенности замечают прежде всего остального. А теперь Фелисити Хейвенвуд разглагольствовала о философских вещах, лишённых всякого содержания.
Хейвенвуд же могла позволить себе говорить о красоте как о философском вопросе. Она была красива. Гармоничные черты лица, тёплый голос, изящная фигура. Ей никогда не приходилось задумываться о том, как другие на неё смотрят.
А ему приходилось. Всю жизнь он слишком хорошо учился понимать, что значит быть объектом чужих взглядов и суждений ещё до того, как кто-нибудь удосужится его узнать.
Чёрные, как оникс, глаза задержались на профиле стоявшей перед ним фигуры. Северус слишком поздно понял, что его мысли приняли направление, которое ему не нравилось: мрачное, злое и осуждающее. Он резко оборвал их, отвёл взгляд и снова посмотрел на озеро.
Он не понимал почему, но, что было весьма необычно, не хотел думать о ней плохо... о человеке, который помогал ему выжить.
Да, конечно, именно поэтому он решил её помиловать.
Лицо вновь обрело привычное жёсткое и суровое выражение, словно ничего не произошло. Движение воды в озере вывело его из задумчивости.
«Какое заклинание вы используете, чтобы так долго оставаться под водой?» — спросил он, переводя разговор в академическую плоскость. На территорию, которую он мог контролировать.
Та улыбнулась, встряхнув волной волос, светлячки разлетелись от её тела, и она вышла из озера, возвращаясь на своё место неподалёку от него.
«Никакое. Мне оно не нужно, моя особая природа позволяет мне долго задерживать дыхание. Мой лучший результат — около тридцати минут. Я знаю других маридов, которым даже не нужно подниматься на поверхность, чтобы снова вдохнуть, и мне очень нравится чувствовать воду на лице. Заклинание Головного пузыря вызывает у меня клаустрофобию».
«Есть и другие такие, как вы?»
«Да, нас немного, как вы можете себе представить, но мы есть. У каждого свои способности и физические особенности».
Северус усвоил эту информацию, а затем его осенила гораздо более важная мысль.
«А что вы будете делать зимой, когда вода покроется льдом? Вы не сможете погружаться».
«Я подготовилась. Я достаточно хорошо поработала, чтобы иметь обильный запас личинок. Профессор Слизнорт хранит их в спиртовом растворе, готовыми к использованию».
Северус повернулся вправо и намеренно встретился с её взглядом.
«Спасибо». Голос прозвучал мягче, чем он ожидал.
«Не за что, профессор». Хейвенвуд улыбнулась ему с теплотой и нежностью, которые Северус крайне редко получал в своей жизни. Северус почувствовал что-то неприятное в груди, но лицо его этого не выдало.
«Возвращаясь к началу нашего разговора, я очень надеюсь, что мне удастся увлечь своих учеников предметом. Я никогда раньше не преподавала и не стану скрывать, что очень волнуюсь», — объяснила ведьма.
«Уверен, вы справитесь. Минерва определённо не выбрала бы человека, которого не сочла бы чрезвычайно подходящим».
Это было ближе всего к комплименту, который он когда-либо ей позволял. Она это поняла и, кажется, даже слегка покраснела. Северус заметил, что она снова стала той ведьмой, которую он знал: спокойной и скромной. И почему-то был ей за это благодарен.
«Спасибо», — тихо произнесла Хейвенвуд.
Такая кроткая... подумал волшебник. «Однако», — и он вновь принял свой обычный напыщенный тон, — «всегда помните, что суровость — единственное действительно действенное оружие, позволяющее завоевать уважение учеников и добиться его в жизни».
Она улыбнулась и снова посмотрела на него: «Безусловно, я учту это на своих уроках. Но в жизни... думаю, никто в этом мире не получает той доброты, которой заслуживает, и, если честно, я предпочитаю перебарщивать с добротой».
«Тогда, мисс, я предрекаю вам большие разочарования в жизни».
«Я предпочитаю прожить её в полной мере, а не провести всю жизнь, сдерживая себя из страха страдать. Живём один раз, профессор».
Она говорила о будущем с естественностью человека, у которого впереди ещё много лет.
Он же последние несколько месяцев провёл, задаваясь вопросом, будет ли у него ещё завтрашний день.
Разговор угас, и вместе с ним пришло неприятное осознание: скоро всё изменится. Озеро, прогулки, присутствие Фелисити Хейвенвуд — всё это останется здесь, как короткий перерыв между одним принуждением и другим.
Он ещё несколько мгновений продолжал смотреть на озеро. Скоро это место вновь наполнится учениками и шумом. Их разговоры закончатся, хотя никто из них по-настоящему не решит их прервать. С этим осознанием в животе Северуса что-то шевельнулось — неуловимое, настойчивое и не имеющее названия.
Сентябрь в Хогвартсе приносил с собой особую атмосферу, не принадлежавшую ни лету, ни настоящей осени: дни всё ещё оставались тёплыми, а утра становились прохладнее и резче. Свет уже стоял ниже, пробиваясь сквозь высокие окна и делая коридоры более чёткими.
Поезд прибыл. Школа вновь открыла свои двери для учеников; из парка уже доносились первые голоса, шум чемоданов, которые тащили по траве, смех, вспыхивавший и затихавший между башнями. Лодки, перевозившие первокурсников, скользили по водам озера, направляясь к замку.
В коридорах вновь раздавались быстрые шаги, накладывающиеся друг на друга разговоры, внезапные встречи за поворотами. Лестницы меняли направление всё чаще, словно раздражённые всей этой суетой. Хогвартс снова оживал.
Северус наблюдал за всем издалека, оставаясь в укрытии. Вечерние прогулки закончились без какого-либо официального решения. Они с Хейвенвуд попрощались простым «До скорого». И башня вновь стала его единственным жизненным пространством.
Закрытая дверь. За ней замок продолжал жить без него.
После лета комнату переоборудовали: теперь здесь стоял стол для зелий, полный книг стеллаж и инструменты, разложенные с точностью. Массивная кровать с балдахином, занавеси которой всегда были задёрнуты, занимала одну из стен; рядом стоял шкаф с его одеждой и простая прикроватная тумбочка. Обеденный стол с двумя стульями дополнял обстановку, а перед каменным камином стояли три кожаных кресла. Всё было функциональным, не более того. Он считал этого достаточным, чтобы хотя бы отчасти выдерживать вынужденное заточение.
Однако каждое утро Фелисити Хейвенвуд создавала для него странную повседневность.
Она проходила под его башней в одно и то же время. Не спеша пересекала парк и, достигнув нужного места, останавливалась и поднимала взгляд к окну, у которого он обычно стоял, наполовину скрытый занавеской. Никаких заметных жестов, лишь лёгкий кивок.
Он наблюдал за ней из-за стекла и не отвечал сразу, словно каждый раз этот момент требовал принятия решения. В конце концов он отвечал таким же кивком — едва заметным и сдержанным. Затем ведьма поворачивалась и продолжала идти.
Северус никогда не выстраивал свои привычки в соответствии с чужим распорядком, и эта, по какой-то причине, становилась привычкой.
Он едва заметно отвёл взгляд от окна; неприятное и упрямое ощущение пробралось ему в грудь. В жизни у него была лишь одна уверенность: он мог доверять только самому себе. Он не мог — и не хотел — зависеть от кого-либо.
Он резко и чинно сел за письменный стол, словно желая пресечь любое дальнейшее развитие этих мыслей. Открыл один том, затем другой и вновь принялся за учёбу с контролируемым, но очевидным рвением, словно одной лишь силой воли мог навести порядок в мире. Да, именно так. Первой зависимостью, которую следовало разорвать, была именно эта. Ему нужно было начать с связи со своим донором.
Дни вновь обрели привычный ритм. Северус всегда просыпался в одно и то же время и проводил время за учёбой вплоть до ужина. Единственным подобием связи с внешним миром было ежедневное появление Фелисити Хейвенвуд под окном башни.
Всегда в одно и то же время, всегда один и тот же жест.
Он считал этот ритуал случайностью, лишённой какого-либо умысла. Поздоровавшись с ней, он возвращался к столу, где его ждали раскрытые тома и записи, сделанные с маниакальной точностью. Работа занимала всё пространство его мыслей, оставляя мало места для чего-либо ещё.
Приём зелья отмерял время иначе, более отчётливо. Каждая доза была безмолвным напоминанием о том, что поддерживало его жизнь.
За ужином он никогда не был один. Хорас Слизнорт каждый вечер появлялся у его двери со своим неизменно приветливым видом; иногда Минерве удавалось заглянуть к нему на чай. Разговоры были короткими и практичными. Именно она предупредила его, что Поттер, Грейнджер и Уизли придут навестить его позже, когда сделать это, не привлекая внимания, будет менее рискованно. По той же причине директор запретила им обмениваться какой-либо корреспонденцией в течение лета.
Хейвенвуд же ни разу не появилась и не прислала никаких сообщений.
Это нисколько его не тревожило. Напротив, он счёл такой исход вполне удовлетворительным. В конце концов, это было логичное и рациональное развитие событий.
Она была рядом с ним в период необходимости, в ограниченных условиях, лишённых альтернатив. Теперь, когда он больше не был ей необходим, у неё не было причин продолжать искать его общества. И это было правильно. Он вернулся в свою стихию: к знакомой ему структуре, контролю и привычке.
Всё снова стало просто. Никаких визитов, никаких разговоров, никаких отвлечений. Именно такой порядок он всегда предпочитал.
Он работал до поздней ночи. И всё же на следующее утро обнаружил себя у окна на несколько минут раньше обычного.
Однажды вечером за ужином Слизнорт затронул эту тему, воспользовавшись тем, что они остались вдвоём. Когда у него были гости, домашний эльф просил разрешения удалиться, а затем возвращался, как только гости уходили.
«Можно спросить тебя, почему ты ни разу не пригласил Фелисити навестить тебя?» — вопрос прозвучал без предупреждения. Прямо и точно, как это было свойственно Хорасу.
Северус не пошевелился. Вилка всё ещё застыла в воздухе, наколов кусок курицы. Он не повернулся сразу не потому, что не услышал, а потому, что не ожидал такого вопроса.
Хорас заметил его замешательство и добавил тоном, в котором слышалась отеческая забота: «Это не обвинение, Северус, просто... бедняжке, кажется, стало неприятно. Возможно, после этого лета она ожидала приглашения, знаешь...»
Волшебник не моргая посмотрел на него. Слизнорт тем временем продолжил есть. Тишина затянулась.
Наконец Северус заговорил холодно и сдержанно: «Я никогда не приглашал даже тебя, Хорас».
Старик хихикнул в усы, словно именно такого ответа и ожидал: «Ну да, но она была твоей ученицей... это другое. Не думаю, что она решится прийти сюда без приглашения».
Северус продолжил есть: «И почему ты решил, что она обиделась?»
Его собеседник сделал глоток воды, прежде чем ответить, вытирая рот салфеткой: «Потому что, когда Поттер вернулся с каникул и спросил её, как ты провёл лето, она ответила, что всё было хорошо до начала сентября, а потом ты исчез. Честно говоря... она выглядела скорее расстроенной, чем обиженной».
Впервые Северус не ответил сразу. Он принял эту информацию, ничем себя не выдав: «Мне не кажется хорошей идеей приглашать кого-либо в башню. Это может привлечь внимание», — ответил он нейтральным тоном.
«Ну, не то чтобы я оставался незамеченным, верно? К тому же я использую мантию Поттера, чтобы добраться до тебя, ты ведь знаешь. Директор тоже ею пользуется, а всем снова напомнила о полном запрете приближаться к этой башне», — объяснил он, переходя к десерту.
Северус не сразу нашёлся с ответом.
Его собеседник, однако, уже, похоже, решил, что дело вовсе не в этом.
«Думаю, тебе стоит её пригласить».
«Почему?»
«Она скромная девушка. Всё лето помогала тебе, ничего не требуя взамен. Думаю, она заслужила приглашение, да и тебе время от времени было бы полезно общество, отличное от моего. Мы почти исчерпали темы для разговоров».
Слизнорт вновь принялся за свой пирог, словно только что не затронул вопрос куда более деликатный, чем десерт.
Северус, застигнутый этим выводом врасплох, не сводил взгляда с тарелки. Неужели он в чём-то был неправ по отношению к Хейвенвуд?
Неужели эта женщина всегда умудрялась выставить его виноватым? В частном порядке, а теперь ещё и перед общественным мнением?
Потому что ты неправ, Северус. Вот она: голос совести, всегда беспристрастный. После всего, что эта женщина для тебя сделала, обращаться с ней так... словно её присутствие нежелательно!
Я не это имел в виду... голос в его голове перебил его: Ты неправ!
Очередной проигранный процесс, и Хейвенвуд снова выходила из него оправданной.
Вот же досада!
Хорас с явным удовольствием доел пирог и тщательно вытер усы.
«Просто подумай об этом. Ты мог бы пригласить её на чай, раз уж Минерва теперь слишком занята уроками и обязанностями директора, чтобы навещать тебя каждый день».
Он ничего не ответил. Чашка чая. Идея показалась ему абсурдной!
Он противостоял Тёмному Лорду, шпионил сразу за двумя сторонами, почти двадцать лет лгал, не допустив роковой ошибки. И всё же мысль пригласить коллегу в свои покои казалась ему бесконечно более сложной.
«Я рассмотрю целесообразность такой возможности», — наконец произнёс он.
На следующее утро, в обычное время, он уже, сам того не осознавая, стоял у окна. Он понял это лишь тогда, когда увидел Хейвенвуд, пересекавшую парк. Она подняла взгляд. Он ответил ей привычным кивком. На этот раз, однако, Северус остался там на несколько мгновений дольше, чем было необходимо. Лишь когда фигура в привычных фиолетовых одеждах исчезла из поля зрения, он вернулся к письменному столу.
Был тёплый вечер конца сентября. Из окна башни по-прежнему тянуло мягким воздухом с запахом влажной травы. Вдалеке слышались голоса студентов, возвращавшихся в спальни после ужина, чей-то смех, хлопок двери, приглушённые оклики старост. Комнату освещали масляные лампы и несколько свечей.
Северус сидел за письменным столом, перелистывая старый трактат по зельеварению.
Домовой эльф неподалёку наводил порядок среди флаконов, тихонько напевая себе под нос и будучи уверенным, что профессор её не слышит. Он, разумеется, слышал прекрасно, но уже перестал обращать на это внимание.
Лёгкий стук в дверь нарушил тишину. Эльф бросился открывать.
«Господа Поттер, Уизли и мисс Грейнджер пришли навестить профессора!» — с воодушевлением объявил эльф.
Первым вошёл Гарри, за ним — Рон и Гермиона.
Это был их первый визит к нему с тех пор, как начались занятия.
«Профессор!» — воскликнул Гарри с облегчённой улыбкой. — «Вы отлично выглядите. Я вас почти не узнал. Нам жаль, что мы смогли навестить вас только сейчас, но директор предпочла соблюдать некоторую осторожность. Она хотела, чтобы ученики достаточно погрузились в ритм занятий и не заметили нашего отсутствия».
«Поттер, — ответил Северус своим обычным сухим тоном, — мне сообщили, что этим летом вы весьма усердно заботились о моей персоне».
С этими словами он жестом предложил ребятам сесть.
Гарри озадаченно посмотрел на него.
«Мантия», — напомнил ему профессор.
Гарри моргнул. «А! Мантия-невидимка! Я совершенно о ней забыл». Он устроился в кресле рядом с Северусом.
«Профессор Хейвенвуд, — объяснил мальчик, — увидела, как я использовал её, когда приходил навещать вас здесь, в башне. Она спросила, могу ли я одолжить её ей на лето... чтобы уладить... кое-какие дела».
«Чтобы следить за мной, Поттер».
«Нет, профессор!» — вмешалась Гермиона. — «Профессор Хейвенвуд просто хотела убедиться, что с вами всё в порядке».
Рон кивнул: «Она говорила, что не хочет, чтобы вы подумали, будто она вас контролирует».
Мужчина раздражённо вздохнул: «Чрезвычайно незаметный контроль».
«Ну...» — сказал Гарри. — «Думаю, он сработал. Вы ведь не сразу это заметили».
«Не могу сказать, что эта информация особенно меня радует, Поттер».
Рон безуспешно попытался сдержать смех. Даже Гермиона опустила взгляд, скрывая улыбку.
Тэмми, до этого молча слушавшая их, убеждённо вмешалась:
«Мисс Фелисити очень хорошо умеет пользоваться мантией!»
«Я уже заметил», — ответил Северус, взмахом палочки материализуя чайный сервиз.
«Профессор... мне кажется, профессор Хейвенвуд действительно очень за вас переживает», — заметил Гарри.
Северус встретился взглядом со своим собеседником с тем самым непроницаемым выражением лица, которое мальчик знал слишком хорошо.
«Это качество она склонна проявлять с излишним постоянством», — ответил мужчина.
«Ну, по крайней мере, она очень красивая, правда? То есть не Плакса Миртл же за вами следила», — просто заявил Рон.
Гермиона раздражённо на него посмотрела.
«Эстетические достоинства профессора Хейвенвуд, разумеется, не оправдывают её скрытого преследования, — ответил Северус, вновь беря разговор под свой контроль. — Как не оправдывают и вас в том, что вы действовали у меня за спиной, проявив предусмотрительность и хитрость». Он сделал паузу. Перевёл взгляд с огня под чайником на сидевших перед ним ребят. «Но, учитывая особые обстоятельства, в которых, к моему сожалению, я вынужден жить, я морально обязан снять с вас всех какую-либо вину».
Он разлил чай по чашкам. «Сменим тему. Расскажите, как проходят занятия».
Вечер прошёл приятно: за чашкой чая и рассказами троих учеников, которые сами того не зная возвращали ему частицу мира, из которого он был исключён.
✨ Хотите увидеть эксклюзивные изображения их встречи? 👀 Загляните в мой профиль в Instagram! 💜💜
Там вас ждут эксклюзивные изображения и отрывки из следующих глав. 📖✨
Не пропустите то, что вот-вот произойдёт. 🖤