Глава 3: Разговор за закрытыми дверями

Тяжелые дубовые двери императорского кабинета захлокнулись с глухим стуком. Николай II повернул ключ в замке дважды. Поворот. Еще поворот. В комнате повисла звенящая, давящая тишина.

Настю привели обратно завернутой в огромное мужское пальто - её собственные туфельки промокли насквозь, а подол платья покрылся ледяной коркой. Но она не дрожала. Сидя в огромном кожаном кресле, где её четырехлетние ножки даже не доставали до края сиденья, бывшая партийная активистка смотрела на самодержца всея Руси тяжелым, оценивающим взглядом бывалого политтехнолога.

Николай подошел к столу, но не сел. Он тяжело оперся на него руками, уставившись на дочь. Его лицо, обычно мягкое и благообразное, сейчас казалось высеченным из камня. В серых глазах горел опасный, лихорадочный огонь.

- Кто ты? - тихо, но с угрожающим нажимом спросил император. - Чьи слова ты повторяла на площади? Чей это текст?

- Мой, папа, - спокойно ответила Настя. Её детский, пока еще шепелявящий голосок контрастировал с мертвой серьезностью интонаций.

- Не лги мне! - Николай резко ударил кулаком по столу. Чернильница жалобно звякнула. - Ребенка четырех лет невозможно обучить такому артистизму за утро. Британская разведка? Германские шпионы? Кто подослал тебя? Как они пробрались в детскую? Они угрожали тебе? Говори!

Настя вздохнула. Ме мелить было нельзя. Ей нужен был полный контроль над ситуацией, а для этого придется выложить козыри, которые сломают его привычную картину мира. Она аккуратно сползла с кресла, сбросила тяжелое пальто и подошла к отцу почти вплотную. Ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

- Меня никто не подсылал, Николай Александрович, - произнесла она, сознательно назвав его по имени-отчеству.

Царь отшатнулся, словно его ударили током.

- Я пришла из будущего, - ледяным, размеренным тоном продолжила Настя. - Из двадцать первого века. Там, откуда я явилась, на дворе две тысячи двадцать шестой год. Вашей империи больше нет. Вашего трона нет. А вас, вашей жены и всех ваших детей, включая эту девочку, в чьем теле я сейчас нахожусь... расстреляли. В подвале. В тысяча девятьсот восемнадцатом году.

Николай смотрел на неё с нарастающим ужасом. Он явно решил, что его младшая дочь сошла с ума.

- Настя... что за безумные сказки... Я сейчас же вызову лейб-медика...

- Ты мне не веришь? - Настя горько усмехнулась, скрестив руки на груди. - Хорошо. Давай проверим. Сейчас январь тысяча девятьсот пятого года. Через несколько месяцев, в мае, твоя Вторая тихоокеанская эскадра дойдет до Цусимского пролива. И там японский флот адмирала Того уничтожит её практически полностью. Твой броненосец «Князь Суворов» пойдет ко дну, а адмирал Рожественский попадет в плен. Это будет позор, папа. Позор, который окончательно добьет твою репутацию.

Николай побледнел. Эскадра еще только шла к цели, о её судьбе никто не мог знать. Но Настя не останавливалась. Она наступала, как на партийных дебатах.

- А еще через пару лет, когда твой сын Алексей будет умирать от кровотечения, твоя жена Александра приведет во дворец грязного, полубезумного сибирского мужика. Тобольского крестьянина. Его будут звать Григорий Распутин. Он будет лечить цесаревича, а взамен подчинит себе твою жену, вольется в доверие к тебе и станет назначать твоих министров. И это станет вторым гвоздем в гроб династии Романовых.

- Замолчи... - хрипло выдохнул Николай, хватаясь за сердце. Он медленно опустился на стул. Имя сына и его страшная болезнь - гемофилия - были строжайшей государственной тайной. О ней знали единицы. О сибирском старце никто и помыслить не мог. Маленькая девочка не просто говорила, она била по самым больным, секретным точкам. - Откуда... откуда ты это знаешь?

- Я же сказала: я знаю историю. Я дипломированный историк и политик, - Настя подошла еще ближе и положила свою крошечную пухлую ладошку на его дрожащее колено. - Ты хороший человек, папа. Любящий муж, прекрасный отец. Но ты плохой, чертовски плохой политик. Ты слабый, ты слушаешь глупцов и трусов. Ты чуть не утопил сегодня Петербург в крови. Если бы они выстрелили, твоя империя рухнула бы не в семнадцатом году, а уже сегодня вечером.

Император сидел, обхватив голову руками. Вся его абсолютная власть, все величие растаяли перед этой крохой, транслирующей леденящую душу правду.

- Что ты хочешь? - прошептал он, не поднимая глаз.

- Теперь ты будешь слушать меня, - отчеканила Настя, и в её голосе зазвенел металл детдомовского лидера. - Мы заключим тайный союз. Для всех вокруг я останусь твоей маленькой, балованной Настенькой. Но здесь, за закрытыми дверями, мы будем менять эту страну. Мы введем конституцию раньше, чем начнется бунт. Мы уберем сопливых министров. Мы не ввяжемся в будущую мировую войну. Ты согласен, папа? Или ты хочешь увидеть, как твоих детей ставят к стенке?

Николай II медленно поднял голову. Он смотрел на четырехлетнюю дочь, но видел в её синих глазах древнюю, пугающую мудрость и железную волю, которой так не хватало ему самому. Он протянул руку и аккуратно пожал её крошечную ладонь.

- Согласен, - тихо, но твердо ответил государь.