Глава 6. Хорошая девочка

Утро вошло в комнату сквозь плотные шторы узкой полоской света, и первым, что Алина увидела, открыв глаза, был потолок с лепниной — деталь, которую она не заметила накануне вечером, слишком занятая другим.

Ричард уже не спал. Он сидел в кресле у окна, полностью одетый, с чашкой кофе, который принесли, судя по всему, ещё затемно, и смотрел на неё с тем же спокойным вниманием, с каким смотрел на неё внизу, за столом с зеркалами.

— Три года, — сказал он, будто продолжая разговор, начатый ночью. — Столько я здесь. Начинал с посредника рангом ниже — человек по фамилии Драган, поставщик перевозок. Через него вышел на первый груз Крамера, потом ещё на один, потом Крамер решил, что мне можно доверять больше, чем своим людям. Три года — и я всё ещё не знаю имени того, кто стоит над ним. Знаю только, что этот человек существует, и что без него вся сеть рассыпется на десяток мелких контрабандистов, с которыми можно разобраться за неделю.

— И ты рассказываешь мне это на всякий случай, — сказала Алина, приподнявшись на локте, — потому что не уверен, доживёшь ли ты до вечера, чтобы рассказать это лично.

— Я рассказываю тебе это, — ответил он ровно, — потому что теперь нас двое, и одному из нас нужно продержаться дольше другого.

Она усмехнулась и потянулась за его чашкой кофе, стоявшей на столике, сделала глоток без спроса.

— Мне нравится, как ты выразился вчера, — сказала она, глядя на него поверх края чашки. — «Мне интересно, чем всё это кончится». Ты правда не знал заранее?

— Я знал, что ты не Мария из Кошице, — сказал он. — Остального не знал. Это, кстати, было интересно.

— Три года без интересного, — протянула она, возвращая чашку, — и первое, что оказалось интересным, — это женщина с тремя ножами.

— Не первое, — поправил он с намёком на улыбку, забирая чашку обратно. — Но точно самое опасное для здоровья.

В дверь постучали дважды — коротко, деловито. Ричард поднялся и открыл: за порогом стояла фрау Хорват, в том же сером пальто, с тем же выражением лица, не меняющимся ни при каких обстоятельствах.

— Время, — сказала она, не глядя на Ричарда, только на Алину. — Остальные ждут внизу.

Дерзость сошла с лица Алины за долю секунды — не стёрлась резко, а будто впиталась обратно под кожу, освобождая место для Марии Дюковой, для её опущенных плеч и настороженного взгляда. Работа не закончилась вчера ночью. Она только начиналась.

Комната для девушек внизу была маленькой, без окон, с рядом стульев вдоль стены и запахом чужого страха, въевшимся в обои прочнее любых духов. Алина вошла, заняла место у стены и медленно обвела взглядом остальных.

Девушка лет тридцати с отсутствующим выражением лица сидела на прежнем месте. Девятнадцатилетней не было.

Никто не произнёс ни слова. Никто не спросил. Но Алина поняла по одному пустому стулу больше, чем сказали бы любые слова, — и то, что она позволила себе почувствовать по этому поводу, она заперла туда же, куда прятала всё, что не могло повлиять на выполнение задания, но не могло и просто исчезнуть.

Внизу, в столовой с высокими окнами, Ричард сидел напротив Виктора Крамера за завтраком, состоящим из кофе, яиц по-венски и молчаливого внимания, которое хозяин дома уделял каждому, кто садился напротив него.

— Ну как? — спросил Крамер, не поднимая взгляда от тарелки, с той небрежностью, за которой скрывался неподдельный интерес.

Ричард отломил кусок хлеба, прежде чем ответить, — выдерживая паузу ровно настолько, чтобы это выглядело как воспоминание, а не заготовленная реплика.

— Лучшая ночь за последние несколько лет, — сказал он наконец, откидываясь на спинку стула с видом человека, всё ещё немного пребывающего под впечатлением. — Не думал, что найдётся кто-то настолько сообразительный среди тех, кого твои люди привозят с улицы.

— Сообразительный? — Крамер поднял бровь, впервые за завтрак оторвавшись от еды.

— Она поняла в первые пять минут, что сопротивление ничего не даст, — сказал Ричард, глядя куда-то в окно, будто заново переживая сказанное. — И решила, что если уж деваться некуда, лучше сделать так, чтобы это того стоило. Кажется, она понимает свою участь лучше, чем большинство девушек, которых я видел здесь за эти годы.

Крамер молчал несколько секунд, и в этом молчании было что-то, что Ричард считал безошибочно, — годы работы под прикрытием научили его читать чужую зависть так же легко, как собственное отражение в зеркале. Крамер смотрел на него с той смесью уважения и раздражения, которую вызывает в стареющем богаче чужая удача за столом, который принадлежит ему одному.

— Как её зовут? — спросил Крамер, слишком небрежно для действительно небрежного вопроса.

— Мария, — ответил Ричард, разрезая яйцо. — Из Кошице.

Вечер спустился на особняк вместе с тем же дождём, что не прекращался третьи сутки подряд. В игровом зале — обшитом деревом, с покерными столами и приглушённым светом ламп над зелёным сукном — Алина сидела рядом с Ричардом, положив руку на спинку его стула, как женщина, привыкшая уже к своему месту рядом с ним.

Виктор Крамер сидел через два стола, играл вяло, часто прерывался, и весь вечер, между сдачами карт и глотками виски, его взгляд возвращался к ней снова и снова — не скрываясь, не таясь, с той откровенностью человека, привыкшего получать всё, на что падает его взгляд.

Алина чувствовала этот взгляд кожей и не отвечала на него — ровно так, как ответила бы Мария, которая уже понимает правила игры и не собирается их нарушать раньше времени.

К полуночи к столу Ричарда подошли двое — оба в тёмных костюмах, оба с той статью, что выдаёт охрану быстрее любой формы. Один наклонился и сказал что-то Ричарду на ухо — коротко, одним предложением.

Лицо Ричарда не изменилось ни на йоту, но Алина, сидевшая рядом достаточно долго, чтобы научиться замечать то, что не замечали остальные, увидела, как на долю секунды его пальцы на краю бокала сжались чуть крепче обычного.

Он поднялся, коротко коснулся её плеча — жест, который со стороны читался как обычная нежность, — и ушёл вместе с охранниками, не оглянувшись.

Алина осталась одна за столом ровно на столько, сколько понадобилось Крамеру, чтобы встать со своего места и сесть на освободившийся стул рядом с ней.

— Мария, — сказал он, впервые за весь вечер заговорив с ней первым. Голос был мягким, почти отеческим, и оттого более неприятным, чем если бы был грубым.

Официант поставил перед ней бокал с чем-то тёмно-янтарным, украшенным долькой апельсина, — коктейль, который она не заказывала.

— Пей, — сказал Крамер, кивнув на бокал.

Алина смотрела на него ровно секунду — ровно столько, сколько понадобилось, чтобы прочитать в его глазах, что он знает, что она знает, что в бокале не только алкоголь, и что это знание было для него не проблемой, а частью удовольствия. Отказ означал бы конец легенды здесь и сейчас. Согласие означало потерю контроля над следующими несколькими часами.

Она подняла бокал и выпила до дна.

Крамер положил тяжёлую ладонь ей на бедро и произнёс с той же мягкостью:

— Хорошая девочка.

Дорога до его номера стёрлась из памяти уже наполовину, пока она её проходила. Коридор плыл, свет ламп размазывался длинными полосами, звук собственных шагов доносился будто из-под воды. Она знала — где-то на самом дне сознания, которое ещё продолжало работать, — что план требовал именно этого: дойти, продержаться, дождаться момента.

Но момент требовал ясности, а ясности не было вовсе.

Крамер довёл её до кровати и опустил на неё — не бросил, но и не бережно, — и дальше всё пошло смазанными, рваными кусками, между которыми проваливалась память: его губы на её шее, его руки, стягивающие ткань платья с плеч, её собственные попытки оттолкнуть его, слабые, замедленные тем, что было в бокале, будто она пыталась плыть против течения через толщу воды.

Она осталась в одном белье, ощущая его вес сверху, его дыхание у ключиц, и где-то в глубине сознания продолжала считать — не секунды до одиннадцати, как планировала когда-то, а секунды до того, что не поддавалось никакому плану вовсе.

Удар пришёлся ей в лицо внезапно — резкий, отрезвляющий на долю мгновения ровно настолько, чтобы она различила его слова.

— Я всегда хотел кое-что попробовать, — сказал Крамер, и в его руке, появившемся будто из ниоткуда, тускло блеснуло лезвие.

Она не успела ни увернуться, ни понять до конца, что происходит, — почувствовала лишь холод металла вдоль ключицы, а через долю секунды — боль, настолько острую и настолько ни на что не похожую, что весь опыт, вся привычка её тела к боли, наработанная годами тренировок и заданий, не подготовила её к этому вовсе.

Крик вырвался из неё раньше, чем она успела его контролировать — громкий, полный, такой, какого она не издавала никогда в жизни, — и вместе с ним хлынули слёзы, которые она не смогла бы остановить, даже если бы вся выучка мира требовала этого от неё сейчас.

И в этот момент дверь распахнулась.

Выстрел прозвучал один раз, коротко, и тело Крамера рухнуло рядом с ней на кровать, уже неподвижное.

Перед глазами Алины всё плыло — контуры человека в дверном проёме размывались, свет ламп множился и расползался, как в разбитом зеркале. Она не смогла разглядеть его лица. Но не нужно было разглядывать — кому ещё было прийти в эту дверь в эту секунду, кроме единственного человека в этом доме, который знал, где она, и был готов ради неё выстрелить.

— Нужно уходить, — сказал голос Ричарда откуда-то издалека, тревожно, требовательно. — Алина. Сейчас же.

Она попыталась ответить.

Темнота взяла верх раньше, чем она успела произнести хоть слово.