Глава 2. Мария из Кошице

Комната триста двенадцать не имела ничего общего с кабинетом Морроу. Здесь не было ни стола для совещаний, ни кофемашины — только длинный стол под яркими лампами, зеркало во всю стену и Рэйчел Патель, которая раскладывала документы с той же методичностью, с какой хирург раскладывает инструменты перед операцией.

— Мария Дюкова, — сказала она, не поднимая головы, и подтолкнула через стол тонкую стопку бумаг. — Родилась в Кошице, Словакия, двадцать шесть лет назад. Мать — уборщица в частной клинике, отец не указан. Окончила девять классов, дальше не училась. Работала в баре на автовокзале, последний раз её видели три дня назад, когда она не вышла на смену.

Алина взяла паспорт — потёртый на углах, со штампом словацкой границы полугодовой давности — и полистала остальные документы: студенческий билет, так и не законченный, квитанции за комнату в общежитии, две фотографии в телефоне-раскладушке, который лежал тут же, на столе. На одной — Мария с подругой на набережной, смеётся, прикрыв рукой глаза от солнца. Настоящая ли это девушка, вымышленная целиком или собранная из фрагментов чужих биографий, Алина не спрашивала. Такие вопросы не задают.

— В шоке, — напомнила Патель, — значит, не поддерживает зрительный контакт дольше секунды. Значит, вздрагивает от резких звуков. Но не рыдает — рыдающую отправят к врачу раньше, чем к Крамеру, а нам нужно, чтобы её выбрали, а не вылечили.

— Понимаю разницу.

— Есть кое-что похуже слов, — Патель наконец подняла глаза. — Твои руки.

Алина посмотрела на собственные ладони — гладкие, ухоженные, с коротким аккуратным маникюром, который она сделала перед вылетом из Будапешта на автомате, не подумав. Руки профессионала, который следит за собой между заданиями. Руки не той девушки, что три дня назад стояла за барной стойкой автовокзала.

— Сорок минут, — сказала Патель, указывая на кресло у зеркала. — У меня есть время исправить это, но не больше.

Следующий час Алина провела молча, пока чужие пальцы работали над её внешностью с той же холодной точностью, с какой она сама готовила себя к операциям тысячу раз. Патель состарила её маникюр наждачной пилкой, стёрла с одного ногтя лак почти полностью — будто отломан в драке. На запястье появился синяк, нанесённый тональной пастой и растушёванный так умело, что при дневном свете выглядел настоящим — трёхдневным, лиловато-жёлтым по краям. Волосы, которые Алина обычно укладывала гладко, растрепали и сбрызнули составом, придающим им сальный, немытый вид человека, у которого три дня не было доступа к душу.

— А глаза? — спросила Алина, глядя в зеркало на женщину, которую почти не узнавала.

— Глаза — твоя работа, — ответила Патель. — Косметикой это не сделать.

Алина знала, что она имеет в виду. Страх нельзя нарисовать тональным кремом. Его нужно найти в себе — настоящий, не выдуманный, — и надеть на лицо так, чтобы никто не заметил шва.

Она закрыла глаза на минуту и позволила себе вспомнить — не выбирая специально, просто дала памяти волю. Не худшее из того, что с ней случалось: то было заперто отдельно, за дверью, которую она не открывала даже для работы. Вспомнила вместо этого куда более простую вещь — первую заброску, восемь лет назад, когда ей было двадцать два, и она час просидела в багажнике машины на границе, не зная, откроют его через минуту или через сутки. Тот страх был честным. Он не нуждался в актёрской школе.

Когда она открыла глаза, женщина в зеркале смотрела на неё уже иначе — с той едва уловимой дрожью в уголках, которую Патель наконец кивком одобрила.

Перелёт до Вены занял девять часов с пересадкой в Мюнхене — достаточно долго, чтобы легенда успела осесть под кожей, прежде чем понадобится в деле. В аэропорту Швехат её встретил человек по имени Ковач — не родственник вымышленной Марии, случайное совпадение фамилии, которое здесь никого не заботило, — тихий сотрудник венской резидентуры, чья единственная задача была довезти её до безопасной квартиры и исчезнуть.

— Клуб называют «Шпигельзал», — сказал он по дороге, не отрывая взгляда от дороги. — Особняк в Хитцинге, южная часть Тринадцатого района. Формально принадлежит инвестиционному фонду, зарегистрированному на Кипре. Мероприятия проводятся раз в месяц, всегда в разные дни, приглашения передаются устно, за сутки. Мы узнали дату только вчера вечером.

— Кто передаёт девушек?

— Женщина, которую называют Фрау Хорват. Настоящее имя неизвестно. Она забирает вас на служебном въезде, не через парадный. С этого момента ты для неё — товар, который нужно доставить в презентабельном виде. Веди себя соответственно.

Безопасная квартира оказалась двухкомнатной студией над закрытой на зиму кондитерской в тихом переулке — окна плотно занавешены, на кухонном столе лежал ещё один комплект документов Марии, потрёпанное пальто не по размеру и телефон-раскладушка, идентичный тому, что она видела в Лэнгли. Алина провела вечер, заучивая последние детали легенды — названия улиц Кошице, которые Мария должна была знать, имя подруги с фотографии (Сусанна), пароль от несуществующего инстаграм-аккаунта, который, возможно, никогда не спросят, но который должен был отскакивать от зубов, если спросят.

Ковач заехал за ней в девять вечера следующего дня. Дождь, начавшийся ещё утром, не прекращался — мелкий, безразличный, он размывал огни города в жёлтые кляксы на стекле служебного микроавтобуса без опознавательных знаков, в котором, кроме Алины, сидели ещё три женщины.

Она успела разглядеть их только мельком в тусклом свете салона. Одна, совсем молодая — не больше девятнадцати, — сидела, обхватив себя руками, и её страх не был игрой: Алина видела это сразу, тем взглядом, который различает подделку от подлинника быстрее любого детектора лжи. Вторая была старше, лет тридцати, с застывшим, отсутствующим выражением человека, который научился переживать происходящее, просто выключая часть себя. Третья не поднимала глаз вовсе.

Алина поняла в ту секунду — раньше, чем успела подумать об этом словами, — что из четверых в этом микроавтобусе играет роль только она одна. Остальные — настоящие. Настоящие, забранные с улиц Братиславы и Будапешта, как и говорил Морроу, без легенды, без документов, без человека вроде Ковача, который довезёт их обратно.

Это знание легло куда-то глубоко, туда, где она держала всё, что не могло влиять на выполнение задания, но не могло и просто исчезнуть. Она отвернулась к окну, туда же, куда смотрели остальные три женщины, и позволила своему лицу впервые за этот вечер не притворяться, а просто быть тем, чем оно было: лицом человека, который знает слишком много о том, куда они едут, и не может сказать об этом никому из сидящих рядом.

Микроавтобус свернул с широкой улицы в переулок, потом ещё раз, и остановился у неприметных ворот особняка, за которыми не было видно ничего, кроме высокой каменной стены и одного зажжённого окна на втором этаже.

Женщина в сером пальто уже ждала у бокового въезда.