Глава 3. Выбор

Зал, в который их провели через кухню и коридор, обитый тёмным деревом, был отделан зеркалами от пола до потолка — оттого он и получил своё название среди тех немногих, кто вообще знал о его существовании. В зеркалах отражались хрустальные люстры, отражения множились, и от этого казалось, что в комнате не четыре женщины, а сорок — сорок пар глаз, ни одна из которых не смотрит на своё отражение дольше секунды.

Фрау Хорват — так называл её Ковач, и других имён у неё, судя по всему, не было — выстроила их вдоль стены одним движением руки, без слов. Она поправила лямку на плече девятнадцатилетней девушки, чуть сдвинула волосы Алины за ухо, будто расставляла цветы в вазе, и отступила на шаг, окинув взглядом всю линию сразу.

— Стоять прямо. Не улыбаться первой, — сказала она по-английски с тем же лёгким акцентом, что Алина уже слышала в досье-переговорах резидентуры. — Мужчины, которым нравится страх, чувствуют, когда его изображают. Не изображайте.

Алине не нужно было изображать. Она встала третьей в ряд, чуть склонив голову, руки скрестив перед собой, — и позволила настоящему, не отрепетированному напряжению последних двух дней подняться на поверхность: девушка рядом, та, что смотрела в пол, была совсем не старше сестры, которой у Алины никогда не было, и мысль о том, куда сейчас увезут остальных троих, когда закончится этот вечер, была честнее любой актёрской школы.

За длинным столом у дальней стены сидели трое мужчин, и она не узнала ни одного. Иначе и быть не могло — три расходящихся описания в досье не давали лица, только силуэт возможностей. Один был грузным, лет шестидесяти, с тяжёлыми веками и привычкой постукивать перстнем по краю бокала. Второй — моложе, с гладким загаром человека, который проводит больше времени на яхте, чем в кабинете. Третий сидел чуть поодаль, у окна, спиной наполовину к залу, и на его пальце тоже был перстень — тяжёлый, старый, с потемневшим камнем.

Она смотрела на всех троих ровно столько, сколько позволяла роль, — искоса, коротко, будто боясь, что взгляд заметят и накажут за него.

Один из мужчин — не грузный, не загорелый, третий, у окна — что-то сказал женщине в сером тихим голосом, не оборачиваясь полностью. Фрау Хорват кивнула и шагнула вдоль ряда.

Она остановилась перед Алиной.

— Пойдёте с этим господином, — сказала она, кивнув в сторону мужчины у окна. — Наверх, вторая дверь налево.

Алина не позволила себе ни единого лишнего движения — ни вздоха облегчения, ни намёка на готовность. Только то, что требовалось от Марии Дюковой: короткий испуганный кивок, взгляд, брошенный на пол, шаг вперёд, сделанный чуть менее уверенно, чем следовало бы уверенной в себе женщине.

Мужчина поднялся из-за стола и, не оборачиваясь к ней, направился к лестнице первым. Она успела разглядеть только его спину — высокую, худую, в отличие от грузной комплекции Крамера из всех трёх описаний, но описания расходились настолько, что и это ничего не значило. Седина на затылке. Пиджак, сидящий на плечах чуть свободнее, чем сидит одежда людей, привыкших к охране рядом.

Они поднялись по лестнице молча. Он не оглядывался. Она считала ступени — их было семнадцать, — и вместе с ними считала секунды, которые оставались до момента, когда всё должно было закончиться.

Номер оказался просторным — высокие окна, тяжёлые шторы, приглушённый свет одной лампы у изголовья кровати. Мужчина вошёл первым и, не оборачиваясь, прошёл прямо к бару у окна, где стоял хрустальный графин и два бокала. Он налил себе виски — на два пальца, без льда, — и остался стоять спиной к ней, глядя не то в бокал, не то сквозь стекло окна на дождь за ним.

Алина закрыла дверь за собой и осталась стоять у порога.

На ней было платье из мягкой светлой ткани, застёгнутое спереди на ряд мелких пуговиц, — тот фасон, что фрау Хорват выбрала специально: не откровенное, почти строгое, вроде тех, что носят учительницы или гувернантки, и оттого выбор мужчин вроде Крамера казался особенно порочным. Она чувствовала, как сердце — теперь уже её собственное, не сердце Марии — бьётся ровно, отсчитывая последние спокойные минуты перед работой.

— Раздевайся, — сказал он, не оборачиваясь.

Голос был низким, ровным, без того нетерпения, что она ожидала услышать от человека его положения. Она не позволила себе задуматься об этом дольше секунды.

Алина подняла руки к первой пуговице и начала расстёгивать платье — медленно, с той нарочитой неуклюжестью пальцев, которая должна была читаться как страх, а не как расчёт. Одна пуговица. Вторая. Третья. Четвёртая — и ткань разошлась достаточно, чтобы стало видно тонкое кружево бюстгальтера под ней.

Мужчина слегка повернул голову — не весь корпус, только голову, — вполоборота, ровно настолько, чтобы боковым зрением увидеть, слушается ли она.

Алина застыла с пальцами на пятой пуговице.

Он сделал ещё один глоток из бокала — неторопливый, будто пробовал вино, а не проверял её реакцию, — и опустил стакан на стойку бара с тихим стуком стекла о дерево. Затем повернулся к ней полностью и пошёл через комнату — не быстро, но и не с той расслабленностью, с которой шёл к лестнице несколькими минутами раньше.

Он остановился в шаге от неё. Слишком близко для той дистанции, которую предполагает вежливость, и слишком спокойно для той дистанции, которую предполагает вожделение.

Алина держала взгляд опущенным, плечи чуть ссутулены, дыхание сбито — весь необходимый набор Марии Дюковой, — и одновременно, где-то на другом уровне сознания, куда не допускался страх, отсчитывала расстояние до его сонной артерии, до давления в его локтевом суставе, до одиннадцати секунд, которые должны были решить всё.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Мария, — ответила она тихо, с лёгкой словацкой шероховатостью в гласных, которую репетировала два дня.

Он покачал головой — едва заметно, одним движением, — и в этом жесте не было ни грамма того нетерпения, с каким подобный вопрос задают ради формальности перед тем, что должно случиться дальше.

— Нет, — сказал он. — Твоё настоящее имя.

Пол под ногами Алины будто качнулся на долю секунды — не физически, а где-то внутри, в том месте, где обычно хранится абсолютная уверенность в собственной легенде. Он не спрашивал имя женщины на ночь. Он спрашивал имя оперативника.

Он знает.

Мысль пришла не как паника — паника была ей незнакома профессионально, — а как холодный, отточенный сигнал тревоги, тот самый, что заставляет тело действовать раньше, чем разум успевает оформить план в слова. Если он знает, кто она, — значит, знает, зачем она здесь. Значит, план мёртв ещё до того, как она успела к нему притронуться. Значит, следующие несколько секунд решат, выйдет ли она из этой комнаты вообще.

Рука Алины, всё ещё лежавшая на пятой пуговице платья, напряглась — не от страха, а в готовности, — и всё её тело, спрятанное за хрупкостью и опущенными плечами Марии Дюковой, за долю мгновения превратилось в то, чем было на самом деле все эти годы.