Глава 4. Не по плану

Две секунды — вот всё время, что у неё было на размышление, и она использовала их до конца, ни мгновением больше.

Он знает, кто она. Он спросил не имя женщины на ночь — он спросил имя оперативника, и единственный человек, который мог задать такой вопрос в этой комнате, был тот самый человек, ради которого она сюда попала. Крамер. Он знает. План мёртв, а вместе с ним, возможно, и она сама — через минуту, через тридцать секунд, как только он даст сигнал охране за дверью.

Значит, счёт шёл не на минуты. Счёт шёл на то, успеет ли она первой.

Алина ударила без замаха — коротко, снизу вверх, основанием ладони в переносицу, удар, рассчитанный на то, чтобы на секунду ослепить и выиграть время для второго. Он не ожидал этого — не успел уклониться, голова дёрнулась назад, — и она тут же провела второй удар, локтем, метя в висок.

Второй он поймал. Не заблокировал грубо — перехватил, будто знал заранее, куда она метит, будто читал траекторию удара за долю секунды до того, как рука Алины успевала её завершить.

И не ударил в ответ.

Это было страннее всего происходящего в комнате — страннее, чем вопрос про имя, страннее, чем спокойствие, с которым он поймал её локоть. Мужчина отступил на полшага, позволив инерции её собственного удара пронести её чуть вперёд, и в его лице, там, где должна была быть злость или, по крайней мере, тревога, читалось что-то похожее на интерес. Почти удовольствие.

Он перехватил её запястье, довернул руку за спину одним точным движением — не грубо, но так, что вырваться было бы невозможно без вывиха, — и прижал её к стене рядом с окном. Дождь за стеклом стучал по карнизу в паре сантиметров от её виска.

— Кажется, — сказал он тихо, почти в самое ухо, так, что она почувствовала тепло его дыхания раньше, чем услышала слова, — у тебя всё пошло не по плану.

Голос был спокоен, в нём не было угрозы — только констатация факта, произнесённая с той же интонацией, с какой отмечают перемену погоды. Его тело удерживало её у стены без усилия, почти лениво, и в этой близости — в том, как её грудь, всё ещё наполовину открытая расстёгнутым платьем, оказалась прижата к стене, в том, как его дыхание задевало кожу за её ухом, — было что-то, что Алина отказывалась называть словами даже про себя. Не сейчас. Не в этой комнате.

Она рванулась в сторону, вложив в движение весь вес тела, и вырвала руку — рывком, который стоил бы плечевого сустава менее подготовленному человеку. Оттолкнула его в грудь обеими ладонями, отступила на шаг, тяжело дыша, и встала в стойку, которая уже не имела ничего общего с испугом Марии Дюковой.

Мужчина не пошёл за ней сразу. Он поправил манжету рукава — жест почти скучающий, — и посмотрел на неё так, как смотрят на партию в шахматы, которая внезапно оказалась интереснее, чем ожидалось.

— Мне даже интересно, чем всё это кончится, — сказал он.

Она бросилась вперёд снова — серия из трёх ударов, быстрых, поставленных руками инструктора, которого она вспоминала с благодарностью каждый раз, когда они спасали ей жизнь. Он заблокировал первый предплечьем, увёл второй в сторону лёгким разворотом корпуса, поймал третий в раскрытую ладонь так же спокойно, как ловят брошенный мяч.

Последний удар — прямой, в горло, тот, что она приберегала для случаев, когда всё остальное не срабатывало, — он перехватил за запястье и, используя её же инерцию, довёл движение до конца иначе, чем она рассчитывала: развернул её корпус, подсёк колено под её ногу и уложил её на спину на кровать одним слитным движением, лишённым всякой жестокости, — так укладывают, а не швыряют.

Он навис над ней, коленом придавив край матраса рядом с её бедром, и завёл обе её руки над головой, зажав запястья одной ладонью — легко, но так, что вырваться было невозможно.

Алина рванулась ещё раз — инстинктивно, тело отказывалось признавать поражение раньше разума, — но хватка не поддалась ни на миллиметр.

Дождь продолжал стучать по стеклу. Где-то внизу, в зеркальном зале, продолжался вечер, будто в мире не существовало этой комнаты и того, что в ней происходило.

— Если ты хочешь завтра оказаться в постели у Виктора и сделать то, за чем тебя послали, — сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза, без тени насмешки, — тебе стоит сейчас включить голову. И хорошо себя вести.

Алина замерла.

Слово «Виктор» прозвучало не как имя жертвы, произнесённое захватчиком, который знает о ней всё и играет с ней, как кошка с мышью. Оно прозвучало как имя третьего лица — того, кого здесь не было, того, кем не был человек, сейчас держащий её запястья над головой.

Она смотрела на него — на седину у висков, на тонкий белый шрам над правой бровью, старый, зарубцевавшийся много лет назад, на глаза, в которых не было ни капли того голода, что она ожидала увидеть в глазах Крамера, — и что-то внутри неё, помимо воли, начало складываться в единственно возможную картину.

— Чёрт, — сказала она одними губами, почти беззвучно.

Это был не Крамер.