Глава 5. Запасной план

Он держал её запястья над головой так же спокойно, будто уже знал: сопротивление кончилось, началось что-то другое.

— Ты только что чуть не разрушила то, что я выстраивал три года, — сказал он, и в голосе, впервые за весь вечер, прозвучало что-то похожее на настоящее раздражение, спрятанное за ровным тоном. — Доверие Виктора. Доступ, который я зарабатывал не одной такой ночью, а десятками. Ты хоть понимаешь, что было бы, начни ты полосовать горло не тому человеку в его собственном доме?

Свободной рукой он потянулся к её бедру — не выше, ровно туда, где под тканью платья, закреплённый подвязкой, лежал первый нож. Достал его одним движением, не глядя, будто точно знал, где искать, — не по ощупи, а по опыту, — и отбросил на прикроватный столик, где тонкое лезвие блеснуло в свете лампы.

— Алина, — сказал он.

Она замерла, услышав собственное имя из его рта, — то, настоящее, не Мария, не легенда, а то самое, что знали трое или четверо человек во всём мире за пределами Лэнгли. Он произнёс его так спокойно, будто пробовал на вкус давно знакомое слово.

Вторая рука прошлась по её другому бедру, и второй нож, спрятанный там же, лёг рядом с первым. Она чувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань дольше, чем требовало простое изъятие оружия, и это длилось на полсекунды дольше, чем позволяла профессиональная необходимость, — обоим это было известно.

— Меня зовут Ричард Хейл, — сказал он, и рука его скользнула вверх, к вырезу расстёгнутого платья, туда, где между грудей, удерживаемый тонким ремешком под бюстгальтером, лежал третий нож — последний, о существовании которого не знал никто, кроме той, кто его туда спрятал. Он достал и его, аккуратно, без спешки, и на секунду его пальцы задержались там дольше, чем требовалось для дела.

— И зачем всё это? — спросила она, глядя прямо в его глаза.

— Чтобы ты меня не убила, — ответил он с намёком на улыбку.

— Я не об этом спрашивала, — сказала она резко, и злость, настоящая, не отрепетированная, прорвалась сквозь остатки контроля. — Я спросила, зачем ты мне помешал.

Они всё ещё оставались в том же положении — она под ним, бёдра разведены и согнуты по обе стороны от его тела, его вес удерживался на локтях так, чтобы не давить всей тяжестью, но и не оставлять ей пространства для манёвра. Между ними было напряжение, для которого сложно было подобрать одно слово — злость мешалась с чем-то другим, более древним и куда менее удобным для признания.

— Виктор знал, что сегодня его попытаются убить, — сказал Хейл, не убирая рук с её запястий. — Кто-то предупредил его — не важно, кто именно, это выясним потом. Он не знает, кто из четырёх девушек агент. Он подозревает другую — ту, что помладше, ту, что смотрела в пол всю дорогу сюда. Меня он попросил выбрать именно тебя — сегодня, из этой четвёрки, — чтобы убрать тебя подальше от той, за кем он собирался наблюдать всю ночь.

— Он спас меня, сам того не зная, — сказала она медленно, укладывая факты в голове.

— Он спас тебя, потому что я ему подсказал, кого выбрать, — поправил Хейл, и в этом уточнении была вся суть многолетней работы под прикрытием, о которой она даже не подозревала минуту назад.

— Отпусти меня, — сказала она, дёрнув запястьями, всё ещё зажатыми в его руке.

Он не отпустил. Вместо ответа на лице у него появилась та же лёгкая, почти скучающая улыбка, что была внизу, у бара.

— Ты же агент, — сказал он. — У агента всегда должен быть запасной план.

Она смотрела на него снизу вверх — на седину у висков, на шрам над бровью, на губы, которые произносили это с той же ровной уверенностью, с какой он держал её всё это время, — и что-то в ней, независимо от злости, отметило губы отдельно от остального. Она позволила взгляду задержаться там на долю секунды дольше, чем следовало, и подалась вперёд, будто и правда собиралась его поцеловать.

Хейл сделал вид, что не замечает подвоха, — или действительно не заметил, отвлечённый той же самой долей секунды, — и качнулся ей навстречу.

В тот момент, когда расстояние между ними почти исчезло, Алина перехватила инициативу: рванулась вбок, вывернула запястье из ослабевшей на миг хватки и, используя его же вес и инерцию наклона, опрокинула его на спину. Через секунду она уже сидела сверху, прижав ладонь к его груди.

Хейл смотрел на неё снизу — без злости, скорее с одобрением, — и произнёс только:

— Неплохо. Но ожидаемо.

— Если ты понял, что я агент, — сказала она, тяжело дыша, всё ещё сидя сверху, — зачем вообще было говорить мне раздеваться?

— Мне было интересно, как далеко ты зайдёшь, — ответил он спокойно, будто вопрос не задевал его вовсе. — Ляжешь ли ты с Виктором в постель ради задания. И если да — в какой момент ты решишь его убить. До. После. Или во время.

Она открыла рот для ответа — резкого, того, что уже готов был сорваться с языка, — но не успела произнести ни слова. Хейл использовал момент её замешательства так же, как минутой раньше она использовала его: одно движение, разворот бёдрами, перехват запястья — и она снова оказалась под ним, на этот раз без сопротивления, потому что тело уже устало притворяться, что борьба всё ещё имеет смысл.

— Начинай стонать, — сказал он тихо.

— Чего? — она смотрела на него, не веря услышанному.

— Мне нужен самый сладкий стон в твоей жизни, — сказал он, и в глазах у него мелькнуло что-то среднее между насмешкой и совершенно деловой серьёзностью. — Тебе завтра нужно оказаться в одной комнате с Виктором.

Она усмехнулась, вернув себе ту дерзость, что была её натурой куда больше, чем испуг Марии Дюковой.

— Тогда тебе придётся очень постараться, чтобы я застонала, — сказала она с вызовом, глядя ему прямо в глаза.

Улыбка исчезла с его лица не сразу — сначала в глазах, потом в уголках губ, — и рука его легла на её бедро легко, почти нежно, начиная скользить выше, вдоль линии, где заканчивалась ткань платья.

Шутки на этом закончились.

Алина закрыла глаза на секунду и вернулась к работе — той единственной, ради которой она оказалась в этой комнате, в этом городе, в этой жизни: где-то в коридорах особняка нужно было, чтобы услышали именно то, что должны были услышать, — ночь, прошедшую так, как она была задумана изначально.