Скамейка.

Даша не знала, куда идти. Она вышла из квартиры — дверь закрылась сквозь неё. Спустилась во двор.

Рассвет только-только начинал синеть на востоке. И на той самой, старой скамейке у проходной завода снова кто-то сидел.

Это был кот. Тот самый, рыжий. Он сидел, выгнув спину, и вылизывал лапу. Увидев Дашу (а он явно её видел), он перестал, внимательно на неё посмотрел своими зелёными, теперь живыми и понимающими глазами. Потом спрыгнул и исчез в утреннем тумане.

Даша подошла к скамейке и села. Место было холодным, но холод уже не чувствовался. Она смотрела на свой подъезд, на тёмное пятно своего окна.

Она нашла ответ на свой вопрос. Смысл жизни был в ней самой. В этой боли, в этом гневе, в этой любви, которая маскировалась под ненависть, в этом спокойном пофигизме, который был лишь щитом. Смысл был в том, чтобы чувствовать. Даже если это было больно. Потому что альтернатива — это вот. Это пустота, холод и вид плачущей матери, которой ты не сможешь даже положить руку на плечо.

Умирали ли на этой скамейке? Да. Но не в этот раз. В этот раз на ней просто сидела девочка, которая наконец всё поняла. Слишком поздно.

А в окне на втором этаже горел свет, и за ним металась тень женщины, которая тоже, возможно, слишком поздно поняла, что её дочь, со всеми своими сигаретами, двойками и молчаливым взглядом, была не бездарностью. Она была просто живой. Пока была.

Зима 1994-го обещала быть холодной. А на старой скамейке у мёртвого завода теперь будет жить новый призрак. Тихий, спокойный и навсегда пятнадцатилетний.