Тишина за дверью.

Подъезд встретил её привычным мраком и запахом кошачьей мочи. Она поднялась на свой этаж. Дверь в их квартиру была приоткрыта. Странно. Мать всегда запирала на все замки.

Даша вошла. В прихожей горел свет. Было тихо. Не та тишина, что перед скандалом, а густая, тяжёлая, придавленная к полу.
— Мам? — позвала она. Голос прозвучал глухо, будто в вате.

Она прошла в комнату. На диване сидела её мать. Людмила. Она не рыдала, не кричала. Она плакала. Тихо, бесшумно, и слёзы текли по её жёсткому, некрасивому лицу ручьями, оставляя блестящие дорожки на серой коже. В руках она сжимала фотографию — Дашу в пятом классе, в белом фартуке, с бантами.

Даша никогда не видела мать плачущей. Злой — да, пьяной — да, уставшей — да. Но не такой... беспомощной и разбитой.
— Мам? — снова сказала Даша. — Что случилось?

Мать не отреагировала. Она смотрела на фотографию, а её плечи мелко-мелко дрожали.

И тут Даша увидела себя. Вернее, своё отражение в тёмном окне. Его не было. На месте, где она стояла, в стекле отражалась только пустота комнаты и плачущая мать.

Она посмотрела на свои руки. Они были чуть прозрачными. Она не чувствовала биения сердца. Не чувствовала холода. Только эту всепроникающую, абсолютную лёгкость.