24 октября

5:00
Я сидел за письменным столом, заваривая чай с облепихой и рассматривая сгоревший тост, похожий на кусок зимней ночи. Крайне плохо спал сегодня, просыпаясь каждый час или даже чаще, но окончательно пробудился от скрежета входной двери. За ней оказалась собака, нервно и напугано мечущаяся из стороны в сторону, с оттопыренными вверх ушами, словно наводнение надвигается, а она всем своим собачьим чутьём его ощущает. Посмотрев на меня какое-то время, она пустилась бежать, но так, чтобы вечно оглядываться на меня: следить, иду ли я за ней. Мне ничего не оставалось, как последовать за собакой, ведь она не просто так разбудила меня в столь раннее время, хоть я и так уже пробудился от свежего воздуха. Собака привела меня к маяку, дверь в который была открыта, словно Смотритель забыл закрыть её на замок, а ночью она распахнулась от ветра. Мне было страшно подходить близко, но собака не переставала звать меня, умоляя каждым новым блеском своих обеспокоенных глаз. Зайдя в маяк, я сразу упёрся в спиралевидную лестницу, ведущую наверх – туда и последовал, вдоль чёрных и твердых перил, наступая на тяжёлые ступени. Через несколько пролётов показалась дверь, в которую уже забежала собака, продолжавшая нервно скулить. Моему глазу предстала совсем маленькая комнатка, в которой были стол, стоящий впритык к окну, стул, кухонный напольный шкаф с двумя дверцами, на одной из которых уже не было ручки, и точно такой же шкаф на стене. Окно было жутко запыленным, но в нём виднелся весь горизонт, хоть бесконечность и невозможно увидеть. Комната была прохладной, но мне было приятно в ней находиться. Это ощущалось, как возвращение домой после долгого отсутствия, как запах своего родного дома от одежды, как мягкая шерсть кота, как объятия бабушки, которую ты крайне редко видишь. Все сравнения пронеслись в моей голове за ту долю секунды, пока я делал первый шаг за порог комнаты, ведь затем я увидел Смотрителя, лежащего без сознания на полу. Меня охватило беспокойство с привкусом паники и детского страха - я стал нервно открывать ящики, уже совсем старые и скрипучие, в поисках нашатыря или чего-то подобного, что могло привести старика в чувство. Единственное, что я обнаружил, это этиловый спирт, срок годности которого, скорее всего, уже исчерпал себя, хотя запах остался очень сильным, насквозь пробивающим воздух. Окунув пальцы в спирт, я поднёс их к носу старика, и спустя несколько секунд тот уже открыл глаза от едкого запаха. Взгляд его некоторое время был ещё затуманен непониманием, сном, дымкой попыток осознания происходящего. Поглядев на меня, на глаза его наползло недоумение: знаете, как когда твой самый злейший враг, смотря на вашу гибель, должен радоваться, а на деле протягивает руку, хоть и в глазах его читается точно такое же недоумение. Однако психика так просто устроена, что от скуки и врагов мы себе наживаем, и думаем о тех, кому мы безразличны, но в душе все хотим самого тёплого и светлого ощущения, какое есть только, и вовсе не факт, что это счастье или все его приятные дополнения. Вот и старик так странно на меня взглянул, осматривая то меня с ног до головы, то обстановку в комнате, будто он был здесь первый раз. Наконец он встал с пола и протянул мне руку, правда сделал это в полном молчании, так и не представившись после, а я пожал его руку в ответ, не смотря на странные обстоятельства наших встреч. Затем он молча пошёл к лестнице, махнув рукой на себя, и я последовал за ним - мы пошли к тому старому разваливавшемуся дому, который был жильём старика. Расположение внутри было точно таким же, как в моём доме, только площадь была немного меньше.
— Ты хлеб с маслом будешь? – спросил меня Смотритель, открывая холодильник.
— Да, давайте, - ответил я, присаживаясь за стол на кухне, и чувствуя некую неловкость своего положения. Недавно этот старик хотел меня застрелить, а теперь предлагал сесть с ним за один стол.
— А водки? – Смотритель достал огромный пузырь из ящика цвета мрамора.
— Нет, спасибо, я не пью больше, - вежливо отказался я.
— А, ну это ты правильно, я помню в своё время не пил несколько лет, но это потому что жена закодироваться заставила... - произнёс Смотритель, выпивая залпом рюмку водки как стакан воды. – С чего ты не пьёшь больше? Даже за знакомство?
Я немного ухмыльнулся и махнул рукой, показывая тем самым, что совсем сдался. Водка сильно обожгла мне горло, а затем и желудок, но её вкус всё же был приятен мне. Он напоминал мне о временах без осознанности, когда я смотрел лишь на поверхность всех вещей и жил только на поверхности, не углубляясь в причинно-следственные связи событий. Такая глупость спасала меня от боли, ведь я чувствовал себя слепым, выброшенным на берег – я делал что-то, не понимая зачем и с какой целью, но думал, что только так можно сделать жизнь настоящей жизнью, и не просто прожить время, а создать в нём свою собственную историю, оставить свой отпечаток. Да, когда-то я был так же наивен и глуп, но мой мир пошатнулся, и моё сердце, тогда живое и верующее в чудо Вселенной и мироздания, не выдержало таких кардинальных изменений - каждая моя жилка, каждая клетка моего тела, каждый сосуд и орган так дрогнули, что стали совсем обожженными. Теперь и я вместе с ними ни к чему не пригоден, но всё ещё живой. Хотя и сейчас я кажется живой, раз решился на какие-то перемены, или всё же смена обстановки это лишь иллюзия перемен? Иллюзии, иллюзии, иллюзии...
— Что забыл в наших краях? - спросил Смотритель.
Я взглянул на него так, будто он задаёт мне вопрос, имеющий совсем очевидный и всем понятный ответ, но потом я понял, что сам не могу ответить конкретно, поэтому произнёс очень злобно:
— А вам какое дело?
— Давно никто не ошивался у моего маяка, знаешь ли... редко здесь людей встретишь. Да и ты, как я понял, здесь поселиться решил, - с твердой уверенностью ответил старик.
— С чего это вы взяли? - произнёс я всё с тем же недружелюбием и желанием поменять тему разговора или уйти вовсе.
— Ботинки с курткой новые совсем, на шее бинокль, а на поясе фонарик. Здесь только местные, уже привыкшие, так ходят, - рассудительно произнёс Смотритель.
Мне стало дурно от того, что какой-то незнакомец так говорил со мной, да ещё и псих, по слухам в обществе, но что общество может знать о людях. Неприязнь охватила, будто кто-то ткнул меня носом в опровержение того, во что я веровал, как если бы верующему доказали, что Бог - проекция и не более. Мне захотелось убежать ещё дальше от этого места, в котором меня так же настигло нечто, но в глубине души я понимал, что меня настиг я сам и не более.
— Извините, но мне пора, дела есть, - произнёс я и мигом выбежал из хижины, устремляясь вдоль бесконечного берега до своего маленького убежища, стоящего на таких же бесконечных песчинках.
Меня одолел жуткий холод с ознобом, так что я моментально лёг в кровать под одеяло и уснул. Мне снилось, будто я совсем маленький бегу к морю: холодные волны обнимают меня, и я чувствую себя так хорошо, как никогда больше себя не почувствую, но тогда, невинным созданием, я даже не догадывался об этом.

16:00
Я пробудился от того же холода, в котором уснул, будто только что вышел из морозильной камеры. Небо за окном словно сшили из самой тёмной ткани – ни одного светлого проблеска. Вода зашла за привычные для неё рамки, и мне казалось, что она вот-вот доберётся до моего дома, хотя даже в теории это не было возможным. Спустившись на первый этаж, я заметил отсутствие кофейного столика в гостиной, а так же одного из стульев на кухне. Краем глаза я заметил движение на веранде, выйдя на которую обнаружил на ней старика. Он сидел на стуле, смотря в самую даль океана. На столе стоял пузырь с самогоном, две рюмки, тарелка с маслом, недорезанной половиной буханки хлеба и примерно такой же половиной огромного куска сала.
— Ну, что ты, проснулся? – сказал старик, повернув на меня голову.
— Да, - ответил я.
Жутко хотелось пить. Голова не хотела меня слушаться: наверное, из-за погоды.
— Ты уж извини меня за то, что с ружьём на тебя выбежал вчера, да и за сегодня никак не отблагодарил, - слегка виновато ответил старик. – Давно мне не приходилось гостей принимать. Ты, давай, присаживайся, познакомимся хоть.
Я зашёл в дом за курткой, а затем вернулся, присев на свой раскладной стул возле Смотрителя.
— Наливай - согреемся, - сказал он, явно давно ожидая меня на веранде.
— А что с погодой сегодня? – спросил я, открывая пузырь.
— Да так, бушует немного, - равнодушно ответил старик, выпивая стопку, и заедая её хлебом с маслом.
Кости совсем промёрзли, такой жуткий был ветер, а старик сидит, как ни в чем не бывало – смотрит не в океан, а в пустоту, и сидит так ровно, будто ему доску к спине приколотили.
— Вы меня тоже извините, - неожиданно сказал я, - что без приглашения пришёл. Я думал, в таких местах уже никто не живёт.
Смотритель ухмыльнулся, с насмешкой взглянув на меня, а затем посмотрел на океан, но уже так, словно он пытался там что-то разглядеть. Маяк светил ярче, чем обычно.
— Зачем вы постоянно включаете маяк? Разве тут плавают суда? – спросил я.
— Нет, уже лет семь как не плавают, - ответил старик и нахмурился, словно его, так же как и меня сегодня поставили в неудобное положение.
— Так зачем вы тут тогда? – в голове вопрос прозвучал не так грубо.
— Я жду, когда жена с дочкой вернутся, - на полном серьёзе произнёс старик.
Смотритель ввёл меня в недоумение. В его хижине и в маяке не было никаких вещей, которые могли бы принадлежать его жене или дочери, да и сам дом выглядел так, словно к нему уже десятки лет не прикасалась женская рука. Тут я вспомнил, что мне говорил про старика хозяин магазина, и сказал:
— А когда они уехали?
— 30 октября, - с уверенностью ответил Смотритель.
— Но сегодня только 24, - сказал я, действительно веря в то, что старика можно вразумить.
— 30 октября 1996 года, - уточнил Старик, всё ещё не отрывая глаз от океана. – Тогда как раз ожидалась такая погода, а они уехали, представляешь?
— Почему они уехали? – произнёс я, еле сумев хоть что-то сказать.
В горле встал ком.
— Ой, мы с женой тогда поругались из-за дочери, даже не разговаривали какое-то время, вот она и хотела уехать ненадолго к матери, - спокойно сказал старик. – Я был не против: понимал, как ей хотелось повидаться с роднёй, да и просто мир посмотреть, но она жила со мной на маяке почти двадцать лет. Удивительно, что она вообще вышла за меня замуж.
Он налил ещё по рюмке и выпил, но даже не чокнулся со мной.
— Я может и красивым был, когда мы только познакомились в университете, но все тогда знали, что я тот ещё подлец и бабник, а она всё равно меня полюбила. Потом я хоть дело себе по душе нашёл, стал получше, но в самом начале страшно представить, кем я был. Меня из школы-то выпустили кое-как, да и в университет меня взяли только потому, что отец договорился. Они у меня с матерью прекрасными людьми были, но совсем молодым мне этого было мало. На самом деле человеку всегда мало того, что он имеет, потому что желания никогда не заканчиваются, если ты действительно ещё живой, а следуя желаниям, ты и делаешь, что вздумаешь, и требуешь, и ждёшь столько всего от людей, даже если это идёт поперёк здравому смыслу и очевидным фактам. Вот и я таким человеком был, да ещё и ничем толковым не занимался, только пил и бесконечно думал о чем-то свыше, будто это мне знакомо. Когда бабка моя скончалась, я правда задумался о важных вещах и о том, как следует жить, но это были лишь первые проблески. Даже сейчас я не могу сказать, зачем стоит жить и какой в этом смысл, но он определённо есть, иначе, почему я ещё жив и сижу сейчас с тобой, и сердце моё так бьется от воспоминаний... хотя я просто жду жену, она вот-вот должна приплыть, не зря же я включаю маяк каждую ночь.
— Вы, правда, верите в то, что она приедет? – спросил я с усмешкой.
— Почему нет? – с детской наивностью ответил старик. – Всем нужно верить во что-то, чтобы держаться на плаву, разве нет?
— Да, наверное, но ваша жена уплыла более двадцати лет назад, - с твёрдым желанием вразумить старика ответил я.
— Она уплыла совсем недавно, - сказал Смотритель на полном серьёзе.
Моё сердце окутало ватное одеяло. Удивительно, что одна безумная, невозможная, не подкрепленная никакими фактами мысль может заставить человека просыпаться каждый день, наполняя его уже вроде бы бессмысленную и заканчивающуюся жизнь смыслом. Этот уже никому ненужный и дряхлый старик просыпается каждый день в одиночестве, чтобы вечером включить маяк, а утром проснуться, обнаружив свою жену и дочку на кухне. Несмотря на безнадежность всей ситуации, рассматривая каждый день всё такой же пустой и тихий дом, он не теряет надежды и повторяет те же действия снова и снова. Похоже на бред уже обезумевшего и вышедшего из строя разума или на истинную веру гибнущего?
— А что случилось с вашей дочерью, раз вы с женой так сильно поругались? – вдруг спросил я, вспомнив начало диалога.
— Дочка заболела, простудилась немного, а я не хотел их в город отправлять к врачу. Думал, воздух и обычные настойки, которые я с самого начала припас по приезду, помогут ей.
— Видимо не помогли, раз они уехали, - ответил я.
— Я оказался не правым, - с тоской в глазах ответил старик. – Всю жизнь им был.
Небо затянулось ещё сильнее. Тишина в нашем разговоре не повисла, а растянулась навесом под небом, сдерживая приближающийся дождь.