23. Айрис

Наконец-то я вошла в рабочий ритм, как вдруг в здании сработала пожарная сигнализация

— Нет, — я откладываю кисть. — Нет, нет, только не это.

Уже поздний вечер, в окна льется золотой свет, и я работаю уже несколько часов. Хорошая работа, та, где все течет само собой и картина пишется почти сама. Именно такой работы я добивалась весь день

И теперь эта сирена.

Я хватаю ключи, засовываю ноги в первую попавшуюся обувь — шлепанцы Веры, которые она оставила здесь несколько недель назад и выхожу в коридор. Миссис Ковальски из 4-й квартиры уже тут, и еще пара соседей. Без паники, просто усталая вереница людей, которые уже через это проходили.

— Кто-нибудь знает, что случилось? — спрашиваю я.

— Техники говорили что-то про сушилки в подвале, — говорит миссис Ковальски. — Якобы задымили. Он нажал тревогу для подстраховки.

Ладно, справедливо. Но я все равно зла. Я была в потоке. Я продвигалась. А теперь стою в коридоре в перепачканных краской комбинезонах и в слишком больших шлепанцах моей девушки и жду, пока...

Звук сирены доходит до меня за секунду до того, как мысль завершается.

Одиннадцатая станция. Мой дом.

Вера.

Я не видела ее с утра, когда она высадила меня перед сменой. Все мое тело встрепенулось, как у собаки, услышавшей машину во дворе  это, конечно, стыдно, но, с другой стороны — я увижу ее. Среди дня. Неожиданно.

Эта пожарная тревога стала намного менее надоедливой.

Я встаю на лестничной клетке так, чтобы видеть, как она будет подниматься, и пытаюсь выглядеть непринужденно. Безнадежно.

Сапоги на ступеньках. Пульс подскакивает.

Вера сворачивает за угол первой — вся деловая, в боевой форме. Хейз и Торрес за ней, и я вижу понимающую ухмылку Торрес, когда та замечает меня.

— Капитан Доннелли, — произнесла я. — Нам нужно перестать встречаться при таких обстоятельствах.

Глаза Веры встречаются с моими, и я вижу, как она сдерживает улыбку.

— Мисс Коул.

— Что случилось? Миссис Ковальски говорила что-то про сушилки?

— Возможное задымление в подвале. Проверяем, — Вера кивает Хейс и Торрес. — В подвал. Я проверю этот этаж.

Они спускаются, Хейз бормочет что-то Торрес, и обе усмехаются. Я еще услышу об этом потом, не сомневаюсь.

Вера поворачивается ко мне — вся профессиональность.

— На этаже есть кто-то еще?

— Миссис Ковальски уже спустилась. Кажется, все остальные вышли.

— Я проверю, на всякий случай, — она направляется в дальний конец коридора, и я иду следом, конечно, иду.

— Я работала, — сказала я ей. — Наконец вошла в поток. Реально продвигалась.

— Над чем?

— Новая работа. Личный проект, — я набрасывала идеи несколько недель, но сегодня они наконец начали складываться на холсте. — Все шло отлично.

— Все еще будет идти отлично, когда ты вернешься к ней.

— Это не так работает с потоком, и ты знаешь.

Она знает. Она достаточно раз видела, как я работаю, чтобы понимать: поток штука хрупкая, и перерыв может разбить его вдребезги. Но она сейчас работает, проверяет двери, она капитан Доннелли, и я это уважаю.

— На четвертом чисто, — говорит Вера в рацию. — Что в подвале?

В рации трещит голос Хейс:

— Двигатель сушилки сгорел. Дыма много, огня нет. Техники уже отключили. Все пучком, Кэп.

— Принято. Сбрасываем систему и уходим.

Она направляется к щитку сигнализации, я плетусь за ней, наблюдая, как она работает. Профессионализм. Спокойная властность. Как она управляется со всем с хладнокровной точностью.

Боже, я скучала по ней. Двенадцать часов не должны длиться так долго.

— Можешь возвращаться в студию, — говорит Вера, не глядя на меня. — Мы уже почти закончили.

— Знаю, — я не двигаюсь. — Во сколько ты заканчиваешь?

— В семь утра.

— Это через четырнадцать часов.

— Я в курсе.

— Это слишком долго.

Теперь она смотрит на меня, и под капитанской броней я вижу мягкость.

— Айрис.

— Приходи после смены, — тихо произнесла я. Коридор пуст, но звук разносится. — Я приготовлю кофе. Завтрак.

— Ты собралась готовить завтрак?

— Я собираюсь заказать завтрак. Но он будет ждать тебя.

— Заманчивое предложение.

— Я знаю. Соглашайся.

По лестнице поднимаются Хейз и Торрес, я отступаю, давая Вере пространство снова быть капитаном. Она заканчивает сброс сигнализации, разговаривает с управляющим зданием, который появился неизвестно откуда, разруливает все с обычной своей эффективностью.

Я жду. Даю ей работать. Смотрю на нее так, как всегда смотрю — да, с желанием, но и с гордостью. Гордой и влюбленной.

Когда она поворачивается ко мне, закончив с официальными делами, я стою, прислонившись к дверному косяку, с улыбкой, которую даже не пытаюсь прятать.

— Все ясно, — говорит она. — Можешь возвращаться к своей картине.

— Спасибо за спасение, Капитан.

— Никакого спасения не было. Сушилка была уже отключена.

— Ты спасла мой день, — я отталкиваюсь от косяка. — И дала мне кое-что красивое для созерцания.

За ее спиной Торрес издает звук, подозрительно похожий на плохо закашлянный смех.

Уши Веры розовеют.

— Айрис.

— Что? Я просто честна, — Я улыбаюсь ей. — Увидимся завтра утром?

— В семь тридцать.

— Идеально, — я посылаю ей воздушный поцелуй — прямо в коридоре, перед ен командой, перед миссис Ковальски, которая уже вернулась на этаж. — Не перетруждайтесь, Капитан.

Я скрываюсь в студии до того, как она успевает ответить, но успеваю заметить, как Хейз качает головой, а Торрес откровенно ржет.

Оно того стоило.

Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней, улыбаясь как дура. Двенадцать часов без нее тянулись вечность, и я видела ее только пятнадцать минут, но этого хватило. Хватило, чтобы дожить до утра, когда она появится у порога, уставшая после смены и жаждущая кофе.

Я возвращаюсь к мольберту, но даже не пытаюсь снова войти в поток. На сегодня он ушел. Я просто смотрю на холст, на проступающие очертания, и улыбаюсь.

Телефон вибрирует. Вера.

В: Ты невыносима.

Я: Тебе это нравится.

В: Да. Увидимся утром.

Я кладу телефон и улыбаюсь своей недописанной картине. Завтрашнее утро кажется таким далеким.

Но она стоит того, чтобы ждать.

***

Она появляется на две минуты раньше, потому что она Вера и физически не способна опаздывать куда-либо.

Я открываю дверь и вижу ее в гражданской одежде, волосы еще влажные после душа на станции, уставшую и прекрасную.

— Привет, — произнесла она.

— Привет, — я затаскиваю ее внутрь, забираю сумку и кидаю на стул у двери. — Кофе готов. Бейгл на столе.

— Ты святая.

Она направляется прямиком к кофе, наливает себе чашку и обхватывает ее обеими руками, будто та спасает ей жизнь. Я прислоняюсь к стойке и смотрю, как она делает тот первый долгий глоток, прикрыв глаза.

— Ночь была тяжелой?

— Две аварии и кухонный пожар. Ничего серьезного, но побегать пришлось, — она ставит кружку и двигает шеей. Мне слышно, как хрустят позвонки. — Как прошел вечер?

— Продуктивно, если честно. После того как ты ушла, я забила на поток и просто делала подготовительную работу. Натягивала холсты, раскладывала материалы, всю эту скукотищу, которую я откладывала, — я пожимаю плечами. — Иногда потеря потока, это знак, что нужно заняться чем-то другим.

— Как по-дзенски.

— Бывает.

— На прошлой неделе ты грозилась убить кого-то за то, что он не перестроился в потоке.

— То было другое. Он заслужил, —я подхожу ближе, обхватывая ее за талию. Она обмякает, позволяя мне взять на себя часть ее веса. — Ты валишься с ног.

— Я в порядке.

— Ты шатаешься, — я отстраняюсь, взяв ее за руку. — Сначала еда. Потом сон. Давай.

Мы едим, сидя на полу, потому что мой стол, как всегда, завален художественными принадлежностями. Вера прислоняется к стене, вытянув ноги, методично расправляется с бейглом, будто это задание, которое нужно выполнить. Я сижу напротив нее по-турецки и ворую у нее с тарелки кусочки сливочного сыра.

— Хейз, кстати, передает привет, — произнесла она.

— Передай Хейз, что я тоже.

— Еще она говорит, что ты плохо на меня влияешь.

— Я отлично на тебя влияю. Я учу тебя спонтанно радоваться жизни.

— Посылать мне воздушные поцелуи перед командой, это не радость. Это предынфарктное состояние.

— Да брось. Тебе понравилось, — я улыбаюсь. — Ты вся покраснела. Даже уши.

— У меня уши не краснеют.

Я тянусь и касаюсь ее уха, которое как раз сейчас слегка розовеет.

— Снова краснеют.

Она отбивает мою руку, но смеется.

— Ты хуже всех.

— И ты все равно возвращаешься.

— Я возвращаюсь, — она поймала мою руку, сжимая. Ее большой палец медленно и рассеяно выводит круги на моей ладони. — Забавно, как это работает.

Она быстро сдает — веки тяжелеют, движения становятся вялыми. Я забираю у нее из рук последний кусок бейгла.

— В постель. Сейчас.

— Командирша.

— Тебе это нравится.

Она засыпает через несколько минут после того, как голова касается подушки, одна рука перекинута на мою половину кровати, будто занимает для меня место. Я сажусь в кресло у окна с скетчбуком и рисую ее — изгиб плеча, как лежит ее рука на подушке, покой на лице, который появляется только когда она спит по-настоящему глубоко.

Около полудня она шевелится, медленно просыпается.

— Привет, — говорю я из кресла.

— Привет, — голос хриплый от сна. — Ты рисовала меня?

— Может быть.

— Ты всегда меня рисуешь, — но она улыбается, потягивается и простыня сползает с плеча. — Который час?

— Только за полдень.

— Я проспала четыре часа? — она приподнимается на локте, проводит рукой по спутанным волосам. — Почему ты меня не разбудила?

— Потому что тебе это было нужно, — я откладываю скетчбук и забираюсь обратно в кровать, прижимаясь к ее боку. Она теплая со сна, мягкая, какой никогда не бывает, когда бодрствует и настороже. — Ты была вымотана.

— Была, — она обхватывает меня рукой, притягивает ближе. — Спасибо.

Мы лежим так какое-то время, молча, ее пальцы выписывают ленивые узоры на моей спине. Потом она тянется к телефону на тумбочке, листает секунду и смеется.

— Что?

Она показывает мне экран.

Р: Опять ложная тревога в доме твоей девушки? Хейз сказала, ты растеклась лужицей, когда она послала тебе воздушный поцелуй.

В: Я не растекалась лужицей.

Р: Ну-ну, Кэп. Увидимся.

Я смеюсь так, что чуть не падаю с кровати.

— Лужицей?

— Я убью Хейз.

— Не убивай Хейз. Хейз — сокровище, — я приподнимаюсь, чтобы посмотреть на нее, все еще ухмыляясь. — И ты правда растеклась лужицей. Немножко.

— Я вас всех ненавижу.

— Ты любишь нас всех, — я целую ее в щеку. — Особенно меня.

— Особенно тебя, — она вздыхает, но ее рука ложится на мою щеку, большой палец гладит скулу. — Даже когда ты позоришь меня перед командой.

— Я подождала, пока ты закончишь работу.

— Ты послала мне воздушный поцелуй при миссис Ковальски.

— Этой женщине в любом случае не помешает расслабиться.

Вера стонет, откинув голову на подушку.

— Все знают о нас.

— Отлично, — я наклоняюсь и целую ее. — Так и должно быть.

Послеполуденное время растворяется в том легком ритме, который мы уже нашли — мы говорим, дремлем, ее пальцы в моих волосах, пока я набрасываю идеи в скетчбук, который всегда держу у кровати. В какой-то момент мы заказываем еду. В какой-то момент свет меняется с золотого на оранжевый, а потом на глубокую синеву вечера.

— Я не хочу домой, — тихо сказала Вера.

Я смотрю на нее. Она лежит головой у меня на коленях, глаза закрыты, и слова прозвучали мягко, будто она пробует их на вкус.

— Так не езжай.

— Надо бы. Чистая одежда. Почта. Доказать, что у меня все еще есть квартира, — но она не двигается. — Прошло всего два месяца.

— Тебе кажется, что слишком быстро?

— Нет, — она открывает глаза, смотрит на меня снизу вверх. — Мне кажется, я именно там, где должна быть. Вот почему я говорю это. Потому что... — она замолкает, и я вижу, как она обдумывает что-то. — Потому что я пытаюсь просить о том, чего хочу, вместо того чтобы ждать приглашения.

Это новое. Это Вера, которая действительно тянется к чему-то вместо того, чтобы сдерживаться.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я, убирая волосы с ее лба.

— Остаться. Сегодня. Завтра, — она ловит мою руку, целует ладонь. — Пока ты готова меня терпеть.

— Это может затянуться.

— Я рассчитываю на это.

Я наклоняюсь и медленно и уверенно целую ее. Когда я отстраняюсь, она улыбается.

— Оставайся, — сказала я. — Оставайся столько, сколько хочешь.

— Хорошо, — она тянет меня к себе, обвивая руками. — Я останусь.

Мы лежим в угасающем свете, переплетенные. Ее дыхание теплое на моей шее, ее сердце ровно бьется у моей груди.

— Я люблю тебя, — тихо говорит она.

— И я тебя люблю.

И этого достаточно. Это все.